– Сегодня это мне удалось, – констатировал Пулайе. – Вам разве было бы приятней, надумай я среди ночи вырвать у вас чек на кругленькую сумму?
– Конечно, да. Тогда бы вы сейчас сидели там, где вам и положено. – Тон по-прежнему доверительный.
– Конечно, нет, потому как ни для вас, ни для меня там не нашлось бы места. – Так обращался преступник к военному поставщику государственного уровня. – С этого дня мы оба украшаем одно и то же фото. Один и тот же класс, а если мы бесклассовы, подобный ход событий давно нас объединил. Мы оба вполне сознаем свою значимость и что никто из нас не бессмертен либо что бессмертны оба.
– Дорогой друг!
– Вот уже и второй раз «дорогой друг»! Ты явно гордишься своим другом, как я – моим.
– А ты, оказывается, шутник, – сказал промышленник, когда к нему обратились на «ты», а позвать на помощь он не мог. Но – хотел он того или нет – перед ним вдруг разверзлись внутренние просторы и слегка распростертые руки обозначили их появление.
– Провались в преисподнюю, – выкрикнул он, – а уж я швырну тебе вслед несколько миллионов.
– А вот и нет. Ты сам прыгнешь следом, – заключил его неотвязный дружок, – с тех пор как ты осознал это, у тебя распахнулось сердце. Социальные границы приходят в движение и рушатся. Трепеща от радости, ты осознаёшь самого себя. Началом была шлюха. О конце же в этот достопамятный вечер позабочусь я, позаботится твой…
Грудь, к которой привлек его друг, заглушила последние слова, а заодно чуть не задушила и самого Пулайе.
Вор, которого трудно уличить, прижат к груди достославного деньгодобытчика! Кто видел это своими глазами, тот неизбежно потерял веру в нравственное устройство мира. А ежели терять было нечего, здесь представлялся случай эту веру обрести. Кто воспользовался случаем? «Болеро» Равеля как раз достигло высшей точки своего механического воздействия. С немногими, неизменно повторяющимися тактами больше ничего нельзя было сделать, даже взвинтив их до взрыва. В то время как способности человеческие по своей ненасытности могут выносить точно такие же удары в бесконечном увеличении, шум, пусть даже самый прекрасный, упирается в границы технических возможностей, и только у человека границ нет.
Чайковский со своими ударными окончательно осатанел, какой был ему прок, какой прок самому маэстро с его золотой палочкой в том, что они дергались в пляске, что маэстро, тоже ярко выраженный дергунчик, подбросил палочку к потолку и на лету схватил ее. Дородный Бах смирился, уступил насилию и с хорошо темперированным интересом наблюдал разбушевавшийся партер. Подобное зрелище никого бы не оставило равнодушным.
Подтянутая за шлейф своего платья княгиня Анастасия провела хотя и половину минуты, но минуты страшной, под ногами у толпы. Андре, который ее вытащил, схлопотал от нее пощечину, благодарность же досталась Пулайе. Он воспользовался этим обстоятельством, чтобы пронзительно закричать:
– К ее высочеству отнеслись непочтительно. Мы уходим!
Вот он уже охватил ее бедра, какой удачный предлог! На глазах у публики он исчезнет, обзаведясь алиби для всевозможных случаев, которые будут иметь место позднее.
Воспрепятствовал этому все тот же Андре. Приемом, которым надо владеть, он вывел из строя руку рыцаря, высвободил даму и, вопреки желанию публики, как и ее собственному, препроводил к креслам для почетных гостей. На это ушло время. Под градом тычков, которые вместо нее принимал на себя он, княгиня неоднократно вызволяла свой оторванный шлейф, державшийся лишь на нескольких нашитых бриллиантах.
Все это открывало простор для переговоров между генеральным директором и некоей персоной относительной значимости. Банкир Нолус, поначалу в безупречной обуви, оказался теперь в изношенной. Бросив мрачный взгляд на толчею, им преодоленную, он сказал тому, кто оказался рядом:
– Массы – вот враг.
Обычно не имевший собственного мнения, он решился высказать это, спровоцированный видом своей обуви. Но то, что и впрямь его сокрушило, он именно сейчас не рискнул бы высказать вслух, высказал это тот, кто оказался рядом.
– Старый ты плут, – ответил Нолусу генеральный директор, продолжая и в дальнейшем обращаться к нему на «ты», хотя даже по делам знал Нолуса лишь отдаленно.
Вот каким образом высказался генеральный директор, человек такта и компромисса, там, где они уместны, при нужде готовый проявить смирение и даже любящий его, но оно требует осторожного подхода:
– Старый ты плут, смотри не забудь про массы, когда задашь деру с оперными денежками.
– Как? Что? – пролепетал Нолус и подскочил на месте.
Директор пояснил:
– Всегда платят массы, как тебе известно. Высокородные меценаты – это лишь кружной путь от масс, чьими деньгами они распоряжаются, к объектам, которые опять-таки достанутся другим.
– Наверно, тебе, лизоблюд, подлипала, – ругался Нолус, побагровев всей шеей.
– Я делаю свое дело, не двигаясь с места. – Голос директора был самодостаточен, Нолусу же приходилось визжать.
– Я уезжаю! – Визг его сорвался, такое бывает лишь с мальчиками, когда у них ломается голос. Но у Нолуса была апоплексическая шея.
«Болеро» миновало свою кульминацию, это случилось внезапно, для испытания нервов дирижер Вагнер пренебрег переходами. К этому же времени устроителю вечера Артуру при помощи его превосходного сына удалось избавить зал от самых вопиющих бесчинств. Если в дальнейшем и происходили схватки, то лишь тайные, сопровождаемые приятной улыбкой.
Нолус и директор наконец узнали друг друга, или, если допустить, что они уже за разговором знали, кто есть кто, то теперь они разыграли церемонию встречи, рукопожатие, бормотание, отход – с обеих сторон. Директор встал, дабы встретить княгиню. За спиной у него Нолус подумал: что с этим человеком? А директор: апоплексический вид, долго ему не протянуть.
Каждый из них предпочел не объяснять себе неожиданный взрыв раздражения. Просто оно дало себе волю, и не только у них. О том свидетельствовал и разорванный шлейф княгини. Подобные эксцессы имеют место, и проще всего назвать их «иррациональными», чтобы затем успокоиться. Над какими безднами бессмыслицы не доводилось склоняться военнопромышленнику! Он делал это с трудом. Известно лишь, что для начала он спокойствия ради забыл своего нового друга Пулайе – кроме имени.