Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В отличие от «Основного закона» ФРГ, детально регламентирующего деятельность политических партий, Веймарская конституция даже не упоминала о партиях, в ней ничего не говорилось об их функциях, назначении, никак не регламентировалась их деятельность. Первые же выборы в рейхстаг показали, что соотношение сил в нем копирует старый кайзеровский рейхстаг: как и встарь, самой примечательной чертой партийно-политической структуры Германии было отсутствие значительной буржуазно-демократической партии, взявшей бы на себя центристскую роль. Массовой буржуазной республиканской партии в Веймарской республике не было. В левой части политического спектра доминировала СДПГ, рассматривавшая демократию как желательную, но переходную к социализму форму; в правой части НННП являлась сборной партией всех правых сил и объединяла все разновидности консерватизма старого кайзеровского рейхстага, в том числе и монархистов. По существу, НННП была не консервативной, а реакционной, антиреволюционной партией, она опиралась не на идею народного суверенитета, а на консервативный национализм. Важно отметить, что если старый консерватизм почти целиком базировался на земельной аристократии, то НННП стала партией и крупного капитала, и средних слоев. Своей исторической задачей она считала борьбу против республики, демократии, СДПГ, КПГ, Версальской системы, репараций. Сложность положения НННП, как и СДПГ, состояла в том, что, стремясь получить максимальное влияние, эти партии не могли быть постоянно в оппозиции, то есть вне государственной политики, ведь требования избирателей нужно было выполнять. Поэтому так же, как СДПГ освободилась от коммунистов, НННП в 1920 г. освободилась под руководством графа Вестарпа от праворадикальных антисемитских групп, отреклась от опыта Капповского путча и встала на путь позитивного сотрудничества (границы которого были, впрочем, узки) на основе действующей Конституции. В 1925–1927 гг. члены НННП участвовали в правительствах, а в 1927 г. правое крыло партии протолкнуло к руководству Альфреда Гугенберга, что означало поворот партии к «фундаментальной» оппозиции республике. Процесс отслоения праворадикальных групп от НННП происходил и после 1928 г., многие из них присоединились к НСДАП. Эти радикальные элементы справа были довольно необычным для Германии явлением, ибо к левым асоциальным элементам привыкли, они были «естественны», как писал немецкий философ Эрнст Блох, но постепенно процесс этой радикализации охватил и правых, и даже центр[502]. Многие специалисты считают этот радикализм существенной предпосылкой создания невыносимо напряженной обстановки в заключительной фазе Веймарской республики. Эти радикальные элементы «выясняли отношения» с представителями других партий, естественно, не в парламенте, а на улице.

Кроме НННП, СДПГ, КПГ в рейхстаге была представлена и буржуазно-демократическая Немецкая демократическая партия, возникшая на основе левого крыла национал-либералов[503], представлявшая либеральную буржуазию. НДП регулярно сотрудничала с СДПГ в целях сохранения республики и демократии, но политический вес ее был невелик. Близка к НДП была Немецкая государственная партия, возникшая летом 1930 г. и стремившаяся изолировать радикальные партии Гитлера, Гугенберга, Тельмана.

Немецкая народная партия (ННП) во главе с Густавом Штреземаном, объединяла бывших национал либералов, партия была готова к сотрудничеству в республике, но в целом сохраняла свой правый характер, что стало особенно заметно после смерти Штреземана в 1929 г. Бесспорно, если бы лауреат Нобелевской премии, единственный республиканский политик европейского масштаба Штреземан не умер столь несвоевременно (мало того, что он умер в год «Великого кризиса», он еще был в «юном» для политика возрасте 52 года, столько же было тогда Конраду Аденауэру), то судьба Веймарской республики сложилась бы иначе, ведь Штреземан был центральной интеграционной фигурой Веймарской республики и с его помощью был преодолен не один кризис. Сам Штреземан вполне осознавал опасность, исходящую от Гитлера. Немецкий либеральный политик Теодор Эшенбург передавал в своих мемуарах[504], что Штреземан очень опасался силы внушения, которую демонстрировал Гитлер. Штреземан сказал однажды Эшенбургу: «Риторика Гитлера отражает невероятную дьявольскую гениальность, поддерживаемую совершенно трезвым инстинктом воздействия на людей»[505].

Партия католического Центра сохранила свой политический характер с кайзеровских времен, прежде всего ориентируясь на интересы католиков. Центр однозначно выступал против федералистского принципа государственного устройства, что было причиной отделения от Центра в 1920 г. Баварской народной партии, которая выступала за расширение автономии Баварии. Баварская народная партия была по сравнению с Центром намного консервативнее, она представляла реакционные круги, которые не могли примириться с мыслью, что прошлое ушло безвозвратно, и которые крайне враждебно относились к СДПГ[506]. Наследие Баварской народной партии в ФРГ воспринял ХСС (Христианско-социальный союз), который отличается от ХДС исключительно тем, что в период Веймарской республики в Баварии была своя католическая партия.

В заключительной стадии Веймарской республики стало резко возрастать влияние тоталитарных партий – КПГ и НСДАП, которые, несмотря на значительные различия и вражду, сходились в критике республики. После создания Гарцбургского фронта в 1931 г. правые и коммунисты вовсе блокировали какую-либо позитивную работу рейхстага и общими усилиями окончательно свели парламентаризм к абсурду. Кроме того, общая неудовлетворенность Версальской системой была столь велика, что исключала возможность реформирования режима.

Уникальной особенностью Веймарской республики, более нигде не встречавшейся в таких масштабах, была деятельность военизированных отрядов при политических партиях: «Стальной шлем» (близок НННП), «Союз имперского флага» (СДПГ), «Союз красных фронтовиков» (КПГ), СА (НСДАП). Формально эти военизированные организации при партиях предназначались для охраны митингов, собраний партий, а на практике в последние годы Веймарской республики они стали армиями гражданской войны, когда политические вопросы решались не на парламентском уровне посредством диалога, соглашений, а на улице – силой. Это было логическим завершением бессмысленного и абсурдного противостояния партийных эгоизмов в рейхстаге. В уличной войне ни «Союз имперского флага», ни «Союз красных фронтовиков» не смогли противостоять СА во главе с блестящим организатором Эрнстом Ремом, и проиграли.

Единственным крупным достижением Веймарской республики является опыт, пусть негативный, но в полной мере использованный ФРГ, которая именно благодаря этому опыту смогла создать по-настоящему «обороноспособную» демократию. В Веймарский же период враги смогли свергнуть республику ее же средствами, сочетая, правда, легальные и нелегальные средства.

2.4. Духовная ситуация в Веймарской республике

Возвышение национальных мифов

Духовная ситуация Веймарской республики складывалась под влиянием европейских веяний и собственно немецкой специфики. В самом общем виде наиболее существенный европейский духовный импульс заключается в пересмотре рациональных, «буржуазных» ценностей XIX в. и постепенном отходе от них. Среди великих учителей сомнения в рациональности, унаследованной от XIX в., выделяются Маркс, Ницше и Фрейд.

Из марксова учения берут начало различные левые движения и интенции – от социал-демократии до коммунизма, значение которых в истории ХХ в. трудно переоценить, они внесли весьма существенный вклад в социальную, политическую, духовную эволюцию человечества.

Ницше демонстрировал титаническую борьбу в преодолении морального ничтожества человеческого духа; он и Карл Буркхард внесли решающий вклад в разрушение иллюзий XIX в., от них исходит сильное европейское антирационалистическое течение, которое было весьма устойчивым в Германии. Таким образом, последователем Ницше был человек, изверившийся в рационализме XIX в. и искавший внутри себя стимулы к дальнейшему росту. Излишне говорить, что привязывание нацизма к гению Ницше – это уродливая и необъяснимая гримаса европейской традиции.

Что касается Фрейда, то он раскрыл перед людьми бездонные глубины человеческой психики, с беспощадной прямотой аналитическим путем вскрыл лживость и порочность ханжеской морали и дал предпосылки для ясного толкования иррационального в человеческой жизни. Психоанализ сразу приобрел колоссальное влияние, во-первых, по причине резкого скачка в интеллектуальном развитии, во-вторых, из-за утверждения, что человек живет не только днем, но и ночью, – поэтому обратная сторона рационализма (иррационализм) оказалась в центре внимания. Ничего не меняет в этой констатации и то, что к нашему времени стало ясно, что многие из фундаментальных идей психоанализа не имеют никакого биологического основания. В самом деле, они были сформулированы Фрейдом до открытия законов Менделя, хромосомной теории наследственности, врожденных метаболических дефектов, существования гормонов и механизма нервных импульсов, которые все вместе опровергают идеи Фрейда. Как обобщил сэр Питер Медоар, психоанализ сродни месмеризму и френологии: он содержит отдельные самородные куски истины, но в целом теория ошибочна[507]. Карл Поппер отмечал, что отношение Фрейда к научной истине очень отличается от эйнштейновского и гораздо ближе к отношению Маркса. Фрейд вообще не высказывал своей теории с такой степенью конкретного содержания, которое поддавалось бы эмпирической проверке и опровержению, а делал их всеобъемлющими и трудными для какой-либо проверки. Как и последователи Маркса, когда появились доказательства, похожие на опровержение, он изменял теорию, приспосабливая ее к себе. К нашему времени, собственно, от фрейдовского учения, кроме его понятий, особого языка (труды Фрейда обладали достоинствами прозы высокой пробы), ничего не осталось. В то время, о котором мы говорим, учение Фрейда было весьма влиятельно.

Из этих трех гениев влияние Ницше на духовную жизнь Европы было наибольшим. Здесь не место раскрывать в деталях направления влияния этих мыслителей, ибо работ, рассматривающих различные аспекты их влияния, опубликовано в избытке, гораздо целесообразнее обратиться к немецкой специфике идейно-политического фона развития Веймарской республики.

Еще одно замечание общего характера: при рассмотрении вопросов истории идей, духовной эволюции общества приходится иметь дело преимущественно с философскими текстами. Ганс Гадамер весьма резонно указывал, что философские и поэтические тексты имеют одну общую черту: они не могут быть ложными, ибо вне их нет мерила, каким их можно было бы измерить. «При этом они далеки от какого-либо произвола. С ними связан риск иного рода – риск изменить самому себе»[508]. Трудность заключается в том, чтобы деликатно «вставить» тот или иной текст, высказывание в контекст эпохи и не пытаться встать в позицию всезнающего судьи и пророка прошлого. Особенно эта опасность актуальна в отношении Германии рассматриваемой эпохи.

Французский публицист Пьер Виено писал в свое время, что если до 1914 г. Германия была уверена в себе, проблем национальной идентичности не было, страна жила в полном согласии с государственным порядком, то в Германии после 1918 г., казалось, все было возможно и кризис культуры воспринимался как серьезная угроза существованию немцев как нации[509]. После 1918 г. страной овладели многочисленные национальные мифы, имевшие целью спасение Германии и ее культуры. Долгое время после 1918 г. многочисленные национальные мифы существовали в синкретическом состоянии, раздельно анализировать каждый из них очень трудно, если вообще возможно. Вопрос же об оценке происхождения и характера всего комплекса немецких национальных мифов относится к разряду тех вопросов, которые при длительном размышлении начинают казаться все более сложными, а в конце концов и вовсе неразрешимыми. Поэтому целесообразней не пытаться сразу ответить на этот вопрос, ответ в любом случае окажется неисчерпаемым, а подойти к нему постепенно. Прежде же следует характеризовать духовную ситуацию Веймарской республики, которую определяло господство следующих мифов нации: немецкой революции, Третьего рейха, немецкого социализма, молодых народов, нового человека.

Процесс «сотворения» этих мифов протекал стихийно, этому способствовала сама атмосфера послевоенной Германии, насыщенная неприятием того, что было связано с буржуазией, капитализмом, либерализмом, демократией, парламентаризмом. Один из влиятельных немецких публицистов 20-х гг. Мартин Шпанн писал: «Капитализм и парламентаризм для нас – это родственные явления. Парламентаризм – французского происхождения, капитализм – английского. Оба они формировались под влиянием кальвинистско-националистического духа в XVII–XVIII вв. Будучи доктринами западного происхождения, парламентаризм и капитализм не навредили западным народам, хотя и не принесли определенной пользы. Для нас же, жителей Центральной Европы, они вредны, они противоречат нашей природе и существу. Они подвергают опасности нашу народность, они нас уничтожат»[510].

Эта критика не была полностью консервативной (консерватизм нацелен на сохранение уже существующих форм), но и реакционной она тоже не была, она концентрировалась на отвержении ценностей западной цивилизации (мифов демократии), отстаивая национальные ценности, как она их понимала. Вместе с тем духовная атмосфера Германии в период Веймарской республики была исполнена глухой неудовлетворенности существующим положением вещей, кризисом сознания нации, хаотическим стремлением к новому и решительной борьбой против старого. Этим старым, по словам Курта Зонтеймера, был прежде всего рационализм[511]: власть разума должна уступить дорогу власти жизни. Критическая функция разума стала второстепенной, а сам он сделался главным виновником современного кризиса. На первый план выдвинулось переживание, чувство, мистическое становление, актуализация мифа и жизненная дилемма, с ним связанная. Один из правых немецких публицистов 20-х гг. Ф. Хуссонг писал: «Важнее всяких вивисекций интеллектуализма является рост национального мифа, мифа, не вымученного нервами, а выросшего из крови. Не рационализм, а миф рождает жизнь. Миф – это смысл и содержание нашего времени. Поэтому и происходит вражда между интеллектуализмом и понятием народности. Народность – это вера и развитие, а интеллектуализм – это скептицизм и бесплодие»[512].

Наиболее отчетливо такая философия выражена в творчестве Людвига Клагеса. В его философии, по словам Курта Зонтеймера, «благодаря отказу от разума стал возможен безграничный субъективизм воззрений, о которых уже не следовало дискутировать, так как они по природе своего возникновения не подлежат никакой дискуссии… Рациональный характер науки также был поставлен под вопрос, так как новые методические пути не подлежали проверке и апеллировали не к критическому разуму, а к чувству»[513].

Крупный немецкий публицист Гельмут Плесснер писал о политических последствиях «философии жизни»: «Плоды „философии жизни“ должны были когда-нибудь созреть. Каждая великая мысль, которая охватывает массы, формирует ее ожидания и в них перерастает в действие. Эта мысль теряет в тонкости и глубине, в неопределенности и открытости. Но даже и будучи на службе массовой пропаганды, она сохраняет историческое и идеологическое происхождение»[514].

Несмотря на то что классический буржуазный рационализм имел в Германии выдающихся представителей в лице Канта и Лейбница, но после Первой мировой войны всякий рационализм вместе с либерализмом был заклеймен как ненемецкий; происходило, по словам венгерского философа Дьердя Лукача, «разрушение разума» (его книга о немецкой философии в межвоенный период так и называется) в пользу утверждения мистицизма и иррационализма. Если в XIX в. Ницше был гениальным, но одиноким критиком рационализма всей буржуазной эпохи в целом, то в начале ХХ в. поголовно модной стала вульгарная, мутная и неясная «философия жизни», которая в Германии в философском плане соответствовала национал-социализму, вернее, не сама «философия жизни», а ее самые примитивные и односторонние интерпретации; насильственно искаженный Ницше стал придворным философом в Третьем рейхе. На самом деле творчество Ницше значительно шире, и упоминание его имени в качестве «козла отпущения» за национал-социализм является крайне несправедливым и не свидетельствующим о достаточном знании его творчества. Американский историк Клеменс фон Клемпрер справедливо отмечал, что Ницше «занимал парадоксальную позицию между консерватизмом и нигилизмом, между сохранением и разрушением»[515].

Помимо иррационализма «философии жизни» для Германии первой трети ХХ в. очень характерно было распространение теории «органического» развития человеческого общества, которая в целом восходит к немецкой романтике, и особенно рельефно она представлена в творчестве Освальда Шпенглера.

Иррационализм был объявлен чуть ли не специфически немецкой формой мышления, другим народам, за исключением русских, отказывали в мистической интуиции. В России во второй половине XIX в. антизападная теория вообще имела завершенный характер, была мировоззрением, в котором многое совпадало с идеями «консервативной революции» в Германии. Собственно, в немецкой антизападной критике не было ничего такого, о чем уже не говорили в свое время в славянофильских кружках Санкт-Петербурга и Москвы. Очень большой популярностью в Германии в рассматриваемое время пользовался Ф. М. Достоевский, его политические произведения специально переиздавались. Его критика революционного движения в «Бесах», проповедь духовной исключительности и превосходства православия, весьма едкая и точная критика Запада, потрясающая по глубине критика буржуазного индивидуализма, – все это пришлось весьма ко двору в послевоенной Германии, идеи Достоевского весьма охотно интерпретировали применительно к немецкой действительности. Немецкий историк Отто Шюдденкопф писал о том, что влияние Достоевского было столь велико, что можно даже говорить о мифе Достоевского в послевоенной Германии[516]. Определенной части немецкой публики пришелся по вкусу и антисемитизм Достоевского. Многим немецким правым интеллектуалам была близка мысль русского писателя о том, что три религиозных идеала – католичество, протестантство и православие – являются носителями истории, стержнем происходящего в политике, вера рассматривалась им как начало, цементирующее нацию. Вполне в согласии с этим Штефан Георге писал, что «народ мертв, если его боги мертвы»[517].

Любопытно отметить, что с настроениями правой интеллигенции в Германии перекликались настроения среди части русской белоэмиграции, в среде которой сформировалось «евразийство». В 1920 г. вышла книга лингвиста Николая Трубецкого «Европа и человечество». Доводы Трубецкого радикально отличались от аргументации его предшественников – славянофилов и панславистов. Коренное противоречие эпохи по Трубецкому – это не противостояние славян и западноевропейцев, а конфликт между Европой и всем человечеством. Европа считала себя венцом создания и даже не давала себе труда задуматься над собственным беспримерным эгоцентризмом, утверждал Трубецкой. Все европейское автоматически считалось универсальным, обязательным для всех. Самодовольство европейцев не знает границ, оно деморализует другие народы, которые начинают стыдиться своих идеалов, поскольку они не совпадают с европейскими.

Книга Трубецкого нашла единомышленников. Уже в 1921 г. вышла книга группы авторов с программным названием «Исход к Востоку». Чаяния славянофилов, их надежды на особую роль славян не оправдались, писали издатели книги. Вот почему евразийцы обратили свои взоры на Восток, к народам, населявшим Российскую империю.

На первый взгляд евразийство схоже с тем, что проповедовал Достоевский, на самом же деле речь идет о другом. Достоевский не подвергал сомнению европейский характер русской культуры. Наоборот, русские с их способностью вникать в тончайшие нюансы европеизма для Достоевского – большие европейцы, чем сами жители Европы[518].

С такими же крикливыми декларациями, с не менее причудливыми идеями выступали и некоторые властители дум в Германии. И они тоже мечтали о преодолении гегемонии Запада, а заодно – о разрушении традиционных принципов цивилизации. Немецкие критики Запада отрицали настоящее не во имя «светлого будущего», а ради торжества старой, восходящей к средневековью имперской идеи. И здесь параллель с евразийством особенно бросается в глаза. Как Трубецкой обращался к допетровской Руси, так и эти интеллектуалы обращалась к немецкому средневековью в поисках идеала[519].

Отношение к национальным мифам в немецкой беллетристике и публицистике

Первоначальный толчок к усилению и возвышению национальных мифов в период Веймарской республики был дан еще в период Первой мировой войны, которую в первую очередь характеризует довольно резкое идеологическое противостояние, дополнившее военное противоборство. Идеологическая война велась с обеих сторон не безголосыми и бездарными «горлопанами», а блестящими интеллектуалами – Т. Манном, М. Вебером, В. Зомбартом, А. Бергсоном, Б. Шоу и другими. Немецкая сторона уверяла, что Германия обладает субстанциональным превосходством над Западом, по выражению Вернера Зомбарта, германских «героев» над англосаксонскими «торговцами». Зомбарт писал, что англичане и на войне руководствуются прежде всего принципами выгоды и пользы, что делает их неспособными к подвигу. Известный немецкий философ и политолог Герман Люббе писал, что самым отвратительным для немцев было отношение к войне как к спорту: «Когда в одном из сражений Первой мировой войны разбитые англичане пытались после боя пожать немецкому солдату руку, как после окончания футбольного матча, немцы с яростью пинали его ногами»[520].

Русский царизм именовали не иначе, как «реакционная тирания», «восточная деспотия» (М. Вебер) и т. п. Запад и Россия не оставались в долгу, подводя теоретическую базу под утверждение, что в Германии имеет место реакционнейший, противодействующий прогрессу режим, по существу, преступный…

[502] Bloch E. Erbschaft dieser Zeit. Zürich, 1935. S. 51.

[503] Bergsträsser L. Geschichte der politischen Parteien in Deutschland. München, 1960. S. 243.

[504] Eschenburg T. «Also hören Sie mal zu». Geschichte und Geschichten 1904–1933. Berlin, 1995, passim.

[505] Цит. по: Der Spiegel. 1996. № 4. S. 42.

[506] Bergsträsser L. Geschichte der politischen Parteien. S. 249.

[507] Medawar P. B. The Hope of Progress. London, 1972, passim.

[508] Гадамер Г. Актуальность прекрасного. М., 1991. С. 125.

[509] См.: Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 52.

[510] Цит. по: Gerstenberger H. Die Revolutioniere Nationalismus. S. 48.

[511] Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 46.

[512] Ibid. S. 63.

[513] Ibid. S. 49–50.

[514] Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 61.

[515] Klemperer K. Konservative Bewegungen. München, 1963. S. 96.

[516] См.: Schüddenkopf O. Linke Leute von rechts. S. 31.

[517] См.: Mann Th. Betrachtungen der Unpolitischen. Berlin, 1918. S. 518.

[518] Люкс Л. Евразийство и консервативная революция. Соблазн антизападничества в России и Германии // Вопросы философии. 1996. № 3. С. 58–59.

[519] Там же. С. 60.

[520] См.: Френкин А.А. Западногерманские консерваторы – кто они? М., 1990. С. 135.