– “Два класса и один – смерть в лютой боли” — это понятно. Юный лев убьет старого, и тот умрет в муках.
– Может быть, Луиза, однако мы по-прежнему не знаем, кто умрет, когда и каким образом. А «два класса и один» – вовсе непонятно.
– Это неважно, государыня, главное мы знаем.
– Напротив, Дуроножка, нам следует сосредоточиться на том, что непонятно. «Класс», возможно, отсылает к латыни… Classis может означать и «класс», но также и «силу», в значении военных сил, армии.
– Выходит, мы возвращаемся на поле брани, государыня. «Два класса и один» – это две противоборствующих армии.
– Нет, Луиза, я знаю Нострадамуса, и ум у него извилист и узловат, как его трость. «Два класса и один» – это не количество армий на арене сражения, но последовательность. Сперва две битвы, затем одна.
– Ваше Величество упомянуло арену! Это же турнир! – воскликнула Дуроножка.
– Ты права! – обрадовалась Екатерина. – Тогда клеткой иносказательно назван шлем, который защищает голову.
– Да! Точно! Юный лев победит старого на турнире. Но какой старец будет…
– Нет, Дуроножка, – перебила Луиза, – он просто старше юного льва. А шлем, который его защищает, из золота, значит, это может быть только…
– …король! – проговорили они хором.
Луиза написала на листке большими буквами:
«Генрих II».
Мадлен
После того, как приходил пристав, у Мадлен пропал сон. Она и дальше говорила брату, что найдет выход. И хотя на самом деле не имела ни малейшего понятия, как к этому подступиться, выбора у нее не было. Поразмыслив, она решила, что лучше всего действовать нахрапом.
Сегодня она отправится просить помощи у сослуживца отца, советника Парламента господина Анна дю Бура, – разумеется, тоже гугенота. Мать ведь сказала, что он должен был остановить взыскание по их долгу? Наверное, отец не успел поделиться с ним своим затруднением. Если только тот не отказал в помощи. С тех пор, как король усилил гонения, единство сторонников Реформации поослабло. Каждый скрывал свою веру, а некогда постоянные собрания теперь не проводились даже тайно.
Конечно, несколько важных в королевстве людей приняли сторону Реформации, например принцы крови из Бурбонов – Конде и Наваррские, однако такое отступничество не только не смягчило, но, напротив, ожесточило королевский суд. Должно быть, причиной тому был страх, что их пример подтолкнет другие слои населения последовать им.
Невзирая на страх, Мадлен решилась явиться в Парламент, чтобы встретиться с Анном дю Буром, который и пред самим королем не боится говорить о своей вере. Парламент заседал во второй после Лувра парижской резиденции короля – де Турнель.
По такому случаю Мадлен надела свое лучшее платье, черное с накрахмаленным кружевным воротником. В доме все еще спали. Она оставила Пьеру записку о том, куда ушла, на их тайном языке: они пользовались им с детства, когда было нужно, чтобы родители не поняли. На сей раз она не хотела тревожить мать.
Завернувшись в легкую накидку, она вышла из дома. Весна стояла теплая. Лепестки цветущих вишен носились по ветру, как снежные хлопья. Надежда будто бы оживала в ней на ходу. Она повторяла про себя заученную речь, чтобы не заикаться и не лепетать перед выдающимся советником. И не забыла захватить оставленные приставом долговые бумаги. Она представляла, что советник примет ее в горностаевой судейской мантии; узнав о постигшем ее семью чудовищном роке, он предложит ей свою защиту и даже оплатит учебу Пьера.
На широкую улицу Святого Антония она сворачивала уже почти вприпрыжку. И вдруг замерла. Ворота во дворец с гнетущими башнями по бокам преграждала толпа. Возможно, сегодня там принимает король, и все в беспорядке ждут своей очереди. Она попыталась пробить себе путь, но толпа была слишком плотная. Вдруг предчувствие подсказало: опасность.
Послышались крики:
– Еретиков на костер!
«Меня узнали!»
Мадлен втянула голову в плечи. Но никому не было до нее дела. О ком тогда кричали? Вдруг все смолкло от барабанной дроби. По телу Мадлен пробежал мороз.
– Внимай, внимай, честной народ! – раздался звучный, могучий голос.
Она встала на цыпочки, чтобы разглядеть кричащего, но увидела лишь барабан, который висел у него на ремне поверх одежд, расшитых королевской лилией.
Глашатай свернул пергамент и спрыгнул с помоста. Толпа прокричала «Да здравствует король», проклиная еретиков.
Мадлен захотелось исчезнуть. Анн дю Бур арестован капитаном Монтгомери! Последние слова отца обрели наконец смысл. Она заметила вдали очертания одетого в белое всадника, который ехал во главе вооруженного до зубов отряда, конвоируя арестованного.