И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Все в порядке, мама! Я прошла!

На другом конце провода Мона всхлипнула:

– Браво! Брависсимо! Как же я счастлива… – И в этих словах Люси услышала все, о чем всегда кричало ее молчание: материнскую любовь и гордость. Она поняла, до какой степени нужна матери.

Когда я узнала, что прошла конкурс на право преподавания литературы, как тогда, много лет назад узнала Эвелин, я тоже позвонила матери. «Я прошла, прошла!» Конечно, последовал взрыв радости, оттененный, впрочем, печалью: мать не могла разделить эту новость с человеком, которого она любила – с моим отцом. Мама как заведенная повторяла: «И распределена вдобавок! Распределена! Великолепно». Ну, двадцать третья из двадцати четырех – так себе распределение, мягко скажем, но учитывая обстоятельства… Я уже работала в издательстве, у меня не было времени полноценно готовиться к конкурсу. Впрочем, не так уж я и сильна к тому же. Однако я четко чувствовала, что для моей матери это «распределение» означало нечто важное. Посвящение в рыцари. Социальное признание. Может быть, я тоже, хотя это никогда не произносилось вслух, за нее отомстила? В этот день я получила в подарок шесть бутылок шампанского, которое мы начали пробовать тем же вечером. Чего я не получила (и это меня изрядно позабавило) – это письма с поздравлениями от руководителя, подобного тому, какое Жорж Лаво прислал своей протеже. В своем роде шедевр. Эвелин показала его мне: «Я в конце концов поняла, что всю историю с рукописью затеяла только для того, чтобы это письмо увидело свет!» Вот оно:

Гийеметта умерла в больнице, рано утром, незадолго до вторых родов Люси, которая ждала близнецов. Мона одна поехала в Ниццу на похороны.

После погребения она почувствовала, что всей кожей жаждет встречи с морем. Теплое ласковое солнце светило как ни в чем не бывало. Синь Средиземного моря была темна и глубока. Мона вышла на пляж, сняла куртку. Весенний берег был так красив, она решила прогуляться вдоль моря, как когда-то в бухте Вата. Сняла туфли. Идти босиком было приятно. Песок был прохладным и нежным. Мона подошла к воде, попробовала. Холодные волны накатывали на щиколотки, а она думала о том, что ее жизнь могла бы быть совсем другой. За горизонтом, где-то там, была Африка. Африка, которую она так и не увидела и теперь вряд ли когда-нибудь увидит. Там жил Любовник. Как он, интересно, выглядит сейчас? Может быть, уже лежит на дне глубокой ямы, как Марта, как Ивон, как теперь Гийеметта, похороненная под именем Адель? В общем, никакой Африки. У нее были свои мечты о свободе, некоторые из них удалось осуществить; это было не так уж плохо. Пятьдесят два года. Трое внуков. Тело, уставшее и увядшее, несмотря на все усилия. Она покатала босой ногой ракушку. Холодные, равнодушные слезы подступили к глазам. Андре мог бы быть здесь, рядом с ней, если бы жизнь сложилась иначе. Он оставался ее самой большой любовью и самым жестоким поражением. Ее самым прекрасным порывом. Не ему ли она обязана тем, что стала такой, какая она сейчас? Несовершенной, но свободной. Она отошла от воды и села на сухой песок лицом к морю. Однажды утром Андре признался ей, чего он боится больше всего на свете. Его поседевшие волосы светились на ярком солнце Индокитая, как белый покров. «Ни в коем случае не нужно стареть, Мона». Она ответила: «Нужно зафиксировать красоту». Этим утром красота дрожала в отблесках воды, она была мимолетной и подвижной, колеблемой легким ветром. Мона погрузила руки в песок, пропуская его сквозь пальцы, песчинка за песчинкой, снова и снова. Ее жизнь, конечно, могла бы быть совсем другой, но была бы она прекраснее и удачнее, чем в этот самый момент, на берегу, под нежарким весенним солнцем, у безмятежно спокойного моря? Ее охватил необыкновенный покой. Чувство это мягко легло в ее сердце, как обточенный волнами камушек, гладкий и округлый. Она сумеет распорядиться своей жизнью. Пусть другие боятся. Все будет хорошо. Она медленно встала и пошла по асфальту набережной. До самого города она шла босиком.

В 1986 году в квартире Моны зазвонил телефон. На этот раз Андре не промахнулся. Он застрелился, сидя в любимом красном кресле. Сдержал наконец обещание. «Как Дрие». Рядом с креслом лежала книга: «Самоубийство. Способ применения» Клода Гийона. Сама Мона и прислала ему эту книгу несколько лет назад. Ей-то она была больше не нужна, поскольку она помнила текст практически наизусть. На столике у изголовья она увидела стакан, в котором лежала какая-то штука. Она пригляделась. Вставная челюсть Андре скалилась насмешливой улыбкой.

Мона заметила, что ее дочь последнее время меньше участвует в феминистических акциях, она старалась помочь движению другими способами, в частности, поддерживая молодых студенток Сорбонны, куда она в конце концов сумела устроиться преподавателем. Принятие «Закона Вейль» о легализации абортов, конечно, вызвало у нее восторг, но в тот момент ей было несколько не до того: родились близнецы, она развелась с Виктором, трое детей плюс работа – в общем, Люси сбивалась с ног. Мона со своей стороны тоже старалась разными способами помочь общему делу. Во время работы в «Планировании семьи» она познакомилась с девчушкой, пятнадцатилетней матерью, и как-то прикипела к ней сердцем. У девочки были проблемы со здоровьем, ей надо было неделю пролежать в больнице. Мона навещала ее, приносила шоколадки, подбадривала. Как-то в субботу она, посидев недолго с подопечной, вышла из палаты и, пройдя по коридору отделения паллиативной помощи, увидела каталку с больным.

Сначала она его не узнала. Худой, как скелет, изжелта-бледный, с фиолетовыми сухими губами. Но золотисто-карие глаза, благородство во взоре – это не изменилось.

– Рафаэль? – Он не отреагировал. Она попробовала еще раз: – Ланселот?

Он повернул голову. Кошмарная улыбка, скорее, гримаса боли, исказила его лицо, по лбу расползлись вены, словно маленькие ядовитые змейки.

– Что с тобой?..

Он закрыл глаза. К каталке подошла санитарка:

– Ну что, месье Сир, я отвезу вас в вашу комнату, хорошо?

Мона смотрела, как она толкает перед собой каталку, будто гроб на колесиках. Когда женщина вышла из палаты, Мона подскочила к ней:

– Простите меня, но вот этот человек… Я его хорошо знаю и… А к нему приходят родители?

Санитарка удрученно покачала головой.

– Ох. А… Что с ним?

Губы женщины выдохнули в пустоту короткое слово:

– СПИД.

Мона не помнила, как дошла до дома. Рафаэль был ровесником ее дочери; он умрет через несколько дней, в лучшем случае – недель, а может, через несколько часов. Она некоторое время следила за его карьерой, он был блестящим молодым адвокатом, но года три-четыре они не получали от него никаких известий. Теперь все стало ясно. СПИД… Да, она слышала об этом. Жуткая болезнь, часто поражающая гомосексуалистов. Эта мысль была ей невыносима. Раньше Мона испытывала к ним отвращение; но это было в таком далеком прошлом, сейчас все изменилось. Рафаэль умрет. Боль терзала ее сердце, невыносимая боль, похожая на ту, которую она испытывала, когда узнала о смерти Марты. Лицо подруги выплыло из небытия, нарисовалось перед глазами так ясно, что Мона зажмурилась. Словно вспышка молнии. В голове заметались мысли, они были пока неопределенные, но она ухватилась за обрывок, поймала ниточку: Рафаэль… Марта…

Когда Мона все наконец поняла, она рухнула на пол, скрутилась в клубок и горько-горько зарыдала. Воспоминания всплывали одно за другим, четкие, словно гравюры. Как она могла не догадаться. Ее взгляды. Ее ядовитые высказывания о мужчинах. Радость, когда они оказывались вдвоем в пустых залах библиотеки Бернхейма. Она просто не хотела ничего замечать. Марта любила женщин, ну конечно, Марта любила ее мучительной молчаливой любовью. А Мона делала вид, что ничего не понимает, потому что если бы они хоть что-то озвучили, это могло бы разрушить их дружбу, такую драгоценную для обеих. Они бы не могли больше вот так запросто говорить об всем на свете, отношения были бы испорчены подозрениями и сомнениями. Она из эгоистических соображений не стала разбираться в чувствах подруги – единственной настоящей подруги в жизни. Да, все прояснилось, но это был черный, мрачный свет, не несущий облегчения. Впервые за долгие годы Мона налила себе стакан рома и осушила одним махом.

Преддверье Ада – Мона не могла по-другому назвать это отделение в больнице, напоминающее полотно Иеронима Босха. Из полуоткрытых дверей доносились стенания и скрежет зубовный, бледные истощенные фигуры напоминали тени. Она постучала в дверь палаты Рафаэля. Вошла, не дожидаясь ответа. Его веки были полуоткрыты, сквозь них виднелась мутная полоска белка. Он почти не дышал. Мона накрыла его руку своей, услышала слабый стон, убрала руку. Даже такое легкое прикосновение причиняло ему боль.

– Рафаэль… – Он узнал ее голос, и на его лице появилась та же ужасающая улыбка, что и накануне. – Люси просила передать, она целует тебя, очень любит и думает о тебе.

Он прикрыл глаза, давая понять, что услышал. Мона едва сдерживала слезы. Это была ложь. Люси ничего не знала. Это было бы для нее сейчас слишком тяжело, слишком мучительно. Ей сейчас нельзя. Но все равно – пусть Рафаэль знает, хоть это и не так, что подруга юных счастливых лет мысленно с ним. Он с невероятным усилием вновь открыл глаза. Она склонилась над ним.

– Мо… Мо-на…

Вот и все.

Спустя несколько часов, когда ветер разогнал тучи и показалось солнце, Рафаэль угас. Моне сказала об этом медсестра, когда она вернулась из кафетерия. Она ушла буквально на полчаса, что-нибудь быстро проглотить и попить.

– Ох, а родители так и не приехали… – прошептала Мона. Глаза ее наполнились слезами.

Медсестра обняла ее. Мона подняла голову и сказала решительно: