И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Хочешь десерт? – спросил он, когда официант убрал тарелки. Его улыбка была такой очаровательной, что она опять сдала позиции.

– Давай.

Они съели на двоих порцию шоколадного мороженого с нарочито беззаботным видом. В одиннадцать часов он проводил ее до метро. Сентябрьский ветер был еще теплым, но в нем уже чувствовалось дыхание осени. Виктор крепко сжал ее руку, прошептал: «Какая же ты красивая!» и привлек к себе. Когда его губы приблизились к ее губам, она в последний момент повернула голову, высвободилась из его объятий и помчалась по ступенькам, бросив на бегу: «До скорого, может быть!»

Октябрь принес с собой тяжелую утрату. Боливийцы расстреляли Эрнесто Че Гевару по приказу ЦРУ. Мона кричала и ругалась, Люси сидела, бессильно опустив руки и глядя в одну точку. Это невозможно. Так не бывает. Герои не умирают… Они убили легенду. Несмотря на все трудности со связью, Люси дозвонилась Тома в Гавану. Ее друг переехал на Кубу годом раньше и занялся свиноводством – он говорил, что это его способ помочь революции.

Они плакали на разных концах телефонного провода, оба были совершенно раздавлены. «Такое впечатление, что я потеряла старшего брата…» А он рассказал ей о людях, рыдающих прямо на улицах, о национальном трауре, о приспущенных флагах, черных витринах, о скорби целого народа.

– Пожалуйста, – попросила Люси, – напиши от моего имени, сам знаешь кому, попроси Рене передать.

Она продиктовала ему короткое послание. Всего три слова: «Pienso en ti»[33].

В тот же вечер она увиделась с Виктором на внеочередном заседании Союза студентов-коммунистов. На столе стоял портрет Че. Новость всех потрясла, это было настоящее горе. Даже у Виктора были заплаканные глаза. Люси подошла к нему, он крепко обнял ее, она всхлипнула. Этим вечером она уже не отворачивалась, когда он захотел ее поцеловать.

Лето 1964 года, лето 1965-го, потом – пустота. Никаких поездок. Эвелин, хоть и горевала, все же послушалась матери, которая убеждала ее закончить учебу и пока не ездить на Кубу. Фидель продолжал посылать ей письма.

Эвелин, борясь с тоской и ностальгией по Кубе, записалась в аспирантуру Института политических исследований и там познакомилась с профессором, который изменил всю ее судьбу; это был Жорж Лаво, руководитель ее диссертации.

Юрист по образованию, признанный и маститый ученый, работавший на факультете с 1948 года, свободомыслящий и великодушный, – Эвелин сразу подпала под его обаяние.

«Жорж, в конце концов, был единственным, кто понял, насколько я расстроена, как мне хотелось поехать на Кубу. Я мечтала о Фиделе, меня одолевали черные мысли. Он меня просто спас в тот период».

Под его руководством Эвелин работала над темой о понятии государственных услуг в работах Леона Дюги[35]. Со временем Жорж стал ей настоящим другом.

Когда Мона познакомилась с ним несколько лет спустя, он показался ей очаровательным, блестящим, остроумным. Она шепнула дочери: «Ведь правда, какой необыкновенный мужчина. Вот я думаю, как ему удалось сделать карьеру». –  «Чему ты удивляешься, у него научные работы, публикации, известность в научных кругах…» – Мать недоумевающе посмотрела на нее: «Да я не об этом. Он ведь метис, ты разве не заметила?»

– Что-то происходит вокруг, Люси, уж поверь мне! – Мона глаз не могла оторвать от телеэкрана.

22 марта 1968 года студенты под предводительством рыжеволосого парня по имени Даниэль Кон-Бендит захватили административный корпус университета в Нантерре. В апреле лицеи и многочисленные французские университеты присоединились к восстанию. Этой весной квартира в Круа-Нивер превратилась в революционную лабораторию. Мона разложила на полу трехметровые куски картона и вырисовывала большие буквы феминистических лозунгов: «Женщины – как мостовые. Если ходить по ним ногами, могут ударить по лицу». Люси предложила: «Будем реалистами, потребуем невозможного!» Этот лозунг они вывесили на балконе своей квартиры. Даже Пьер участвовал в работе творческой мастерской – в моменты, свободные от подготовки к экзамену на бакалавра.

– Завтра будет демонстрация против войны во Вьетнаме. Пойдем, а? – Мона никогда не пропускала таких моментов общности со своей дочерью и при этом с народом; любила, когда их голоса смешиваются с толпой, реют плакаты с лозунгами, в воздухе разлито воодушевление, ах, она это обожала. «И без лифчиков!»

К трем часам пополудни на площади Республики уже собралась плотная толпа, ограниченная с двух сторон рядами полицейских из национальной безопасности. Мона достала из сумки два платка, один протянула дочери, потом вынула бутылку уксуса и флакон лимонного сока, пропитала всем этим ткань. «Ты готовишь винегрет?» – пошутила удивленная Люси. «Винегрет-антиполицай! Ты мне еще спасибо скажешь, когда они начнут распылять слезоточивый газ, вот увидишь». Под свист, улюлюканье, песни Боба Дилана и Джоан Баэз, несущиеся из динамиков, кортеж тронулся в путь. Сквозь пропитанные уксусом платки они принялись скандировать лозунги против войны во Вьетнаме. Люди вздымали руки со сжатыми кулаками. «Занимайтесь любовью, а не войной!» – и мегафоны множили звук, рассеивая над Парижем искры гнева нового рассерженного поколения. «Нет колонизации!» – скандировала толпа.

Манифестанты вышли на бульвар Вольтера. На миг все замолкли, и в тишине раздался женский голос: «Мое тело принадлежит только мне!» И тут же все матери, дочери и сестры хором подхватили боевой клич – и вот уже борьба за освобождение Вьетнама переросла в борьбу за эмансипацию. Мона почувствовала, как в ней поднимается волна восторга. Ее тело двигалось само собой, она растворилась в едином могучем крике, повторяющемся раза за разом. «Мое тело – мое дело!»

Кто нанес первый удар? Кто нарушил закон? Она никогда этого не узнает. Но вот уже группа студентов сражается с полицейскими, дубинки скачут по спинам, головам, рукам. «Жандармы – палачи!» Гнев в один миг вырвался наружу, и другие манифестанты поспешили на помощь друзьям. В ход пошли слезоточивые бомбы, люди начали кашлять, Мона закрыла глаза – платок спасал, но не окончательно. Когда она их открыла, Люси рядом не было. Она пыталась ее позвать, закричать, но в горле щипало и першило, невозможно было издать ни звука. Она подошла поближе к полицейским, увидела, что один из них неподвижно лежит на земле, рядом с ним стоял какой-то юноша, весь в крови. Еще один полицейский тащил за ноги яростно отбивающуюся молоденькую девушку. «Оставьте ее!» – хотела крикнуть Мона, но опять из ее горла вырвалось только какое-то шипение и блеяние; но Люси, о, боже мой, где же Люси? Вой полицейских сирен взрезал воздух, молодежь стали закидывать в автозаки, Моне показалось, что в одном из них мелькнула белокурая знакомая прядь, но в чем можно быть уверенной среди такого хаоса? Бабах! В воздух взметнулся сноп пламени, она почувствовала, как ее увлекает за собой толпа, все бежали, спотыкались, скользили, кто-то головой вперед полетел на мостовую, – осторожно, стойте, – но движение не остановить, кто-то заехал ей рукой в солнечное сплетение, пардон, простите, а ей хотелось воздуха, дышать, дышать, она попыталась притормозить, нет, толпа напирает, сколько народу, где же Люси… а Люси нигде нет, просто исчезла, о боже, девочка моя, какой ужас, горло горит, слезы льются, голова сейчас взорвется…

Она спряталась в магазинчике на бульваре, на счастье, открытом, несмотря на неразбериху вокруг. Она кашляла, кашляла, попросила воды между двумя приступами кашля, не видя даже, к кому обращается, – так сильно текло из глаз. Кто-то протянул ей стакан. Вода залила огонь в глотке, Мона вытерла слезы и обнаружила перед собой лысого старичка с удивленно торчащими усами. Вокруг – ботинки, подметки, колодки. Мастерская сапожника. Она поблагодарила старичка, который вновь наполнил стакан. Он в ужасе смотрел в окно на рассеивающуюся толпу, автозаки, уезжавшие под вой сирен и крики.

– Я не понимаю, мадам. Я ничего не понимаю в том, что происходит сейчас в стране.

Она охрипшим голосом пояснила:

– Общество меняется.

Старик нахмурил брови, объяснение его не удовлетворило.

– В мое время люди уважали старших. Люди работали. – Вид у него был совершенно потерянный. – Знаете, что я думаю? Это поколение балованных детей! – Мона пожала плечами. – Вот именно! Балованные дети! Я прошел войну, вот так, мадам. – Он повернулся к кассе, что-то ворча про себя, потом внезапно спросил: – Как вы считаете, все обойдется?

Она не ответила, потом поблагодарила его, поставила стакан и вышла.

Дома Люси не было. Пьер тоже начал беспокоиться.

– Хочешь, я пойду поищу ее?

Об этом и речи не могло быть: полицейские продолжали патрулировать улицы, не хватало еще, чтобы они и сына забрали. Она залпом выпила еще стакан ледяной воды и принялась мерять комнату шагами. Ей невыносима была мысль, что дочь в опасности. Если они притронутся к ней хоть пальцем, она им такое устроит… В дверь постучали. Пьер побежал открывать. Это была Люси. На лбу у нее краснела шишка, но она улыбалась.

[33] Думаю о тебе (исп.).

[35] Леон Дюги – французский юрист, специализировавшийся на публичном праве и прибегавший к так называемому методу социологического позитивизма.