Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К счастью для Ирены ее не оказалось здесь днем 22 февраля 1944 года, в суровый заснеженный четверг. Тогда в семье случилась трагедия. Станислава не было дома — может быть, он был в клинике, может быть, на собрании подполья. Зофья тоже отсутствовала, была на работе, и большинство старших детей лет тринадцати-четырнадцати играли на улице. Мальчишки убежали в голые зимние поля за домом поиграть в бойцов Сопротивления. У них вполне могло быть с собой оружие, и они на примере родителей отлично знали, что для борьбы с немцами требуется немалая смелость. Как и Ирена, Зофья и Станислав работали на подполье вместе со своим старым профессором, а их сводная сестра Галина Кучовская была старшим оперативным сотрудником Сопротивления.

Пока мальчишки воевали в полях с воображаемыми немцами, их заметили немцы настоящие. Сначала дети с восторгом восприняли их вмешательство как продолжение игры, но немцы взялись за них по-настоящему, приказав сдаться. Преследуемые солдатами дети бежали, боясь остановиться. Первый дом на улице принадлежал родителям Марека, Станиславу и Зофье. Дети едва успели вбежать туда, как за ними в дом ворвались солдаты. Завязалась потасовка. Маленькая Ева, плача, спряталась под кроватью. Немцы начали стрелять, и пуля попала в одного из старших мальчиков, тяжело его ранив. Он с криком упал на лестницу. Остальные мальчишки, выпрыгнув в окно, побежали в поля, снова преследуемые солдатами. Было лишь вопросом времени, когда те вернутся обратно за раненым мальчиком и его родителями.

Когда напуганный сосед привел Зофью из библиотеки, немцев в доме уже не было, а оставшиеся младшие дети были сильно напуганы. С широко раскрытыми от страха глазами они смотрели, как Зофья пытается остановить у мальчика кровотечение и в спешке сжигает какие-то бумаги. Первой ее мыслью было спрятать детей на чердаке. Она знала, что скоро здесь появится полиция вместе с гестапо. Взвесив все шансы, она обратилась к детям и назначила Эстеру старшей. Ты должна отвести их в дом моего друга на улице Круча, — сказала она ей. Эстера знала, где это. — И побыстрее. Сюда не возвращайтесь, скоро я сама к вам приду.

Забрав детей поменьше, Эстера тут же убежала. Зофья осталась с истекающим кровью ребенком, перевязала его и пристроила на чердаке. Но вся лестница была в крови и нужно было избавиться от этого следа, который вел прямо к мальчику. Пока сосед пытался навести порядок в гостиной, Зофья, набрав ведро воды, принялась оттирать кровавые пятна.

Именно за этим занятием ее и застали немцы, когда вскоре вновь ворвались в дом: плачущей, на коленях, с тряпкой в руке. Она не успела закончить до их прихода. Немецкий солдат встал прямо над ней. Направив на нее оружие, он потребовал немедленно выдать ребенка. По дороге в гестапо, сидя в кузове грузовика, она убаюкивала мальчика, думая, что скоро их отпустят. Но ребенок умер у нее на руках еще до того, как они доехали до аллеи Шуха. Зофью — которая уже находилась на примете у гестапо в списке лиц, подлежащих допросу по другим делам, — привели на него одну.

Станислав, услышав о случившемся, сразу бросился к Ирене. Теперь новый дом был нужен не только еврейским детям, сам Станислав нуждался в убежище. Но он не мог взять с собой детей. Поможет ли ему Ирена? Она не думала ни секунды. Эстеру Ирена направила в «летний лагерь» для укрываемых еврейских детей у городка Гарволин в шестидесяти километрах к юго-востоку от Варшавы[359]. Для других детей она найдет убежища в приютах и в нескольких случаях у друзей. Особенно ей помогут старые связи по Свободному польскому университету. Несколько детей отправятся в сельскую местность рядом с местечком Анин. Часть детей Зофьи в конце концов также найдут свое убежище в Гарволине и приюте в Окенце вместе с Эстерой.

Станислав предпринимал героические усилия, чтобы вытащить Зофью сначала из гестапо, где ее допрашивали, а затем из Павяка. Он разговаривал с каждым, кого знал в Армии Крайовой. Но учитывая, что ставкой была жизнь детей, а сам он был в бегах, проделывать такое было опасно, да и сотрудничество Галины с подпольем подписало Зофье смертный приговор. Ее расстреляли в Павяке весной 1944 года, точно так же как собирались поступить с Иреной. Зофье было уже около сорока, и она до последней минуты хранила молчание.

Той весной подкуп гестапо — или попытки его подкупить — становились все более частым делом в подпольной сети. Юлиан и Галина владели небольшим загородным домом в Цеглове, деревушке рядом с Минск-Мазовецким, и уже больше года он использовался как убежище, где подвергающиеся риску дети могли переждать какое-то время, пока Ирена не найдет им новые документы и постоянный приют[360]. Однажды в марте именно здесь гестапо схватило Юлиана, которого они, правда, сочли не лидером «Жеготы», а одним из рядовых партизан. Юлиана забрали в Павяк, и его нужно было оттуда вытаскивать. Он был неизлечимо болен туберкулезом, и даже если переживет пытки, его быстро убьют невыносимые условия тюремного содержания, сырые камеры Павяка. Ирена обратилась за помощью к старым друзьям из круга доктора Радлиньской. Доктор Юлиуш Майковский, директор одного из медицинских учреждений, расположенного в доме номер 15 по улице Спокойней, согласился помочь. Работая вместе с медицинским подпольем в Павяке, доктор Майковский проносил в тюрьму лекарства, еду и необходимые вещи, чтобы поддерживать слабое здоровье Юлиана[361]. Наконец для него удалось получить медицинскую отсрочку и возможность перевода в Варшавский госпиталь, пусть даже в качестве заключенного. Но до госпиталя пациент так и не доехал. «Жегота» — вновь за огромную взятку — устроила Юлиану побег из машины «Скорой помощи»[362].

Смелый по своему замыслу побег Юлиана подарил Ирене новую идею, и она снова обратилась к доктору Майковскому. К марту ситуация со здоровьем ее матери стала критической. Силы Янины быстро таяли, и Ирена не могла позволить, чтобы мать умерла в одиночестве в их старой квартире. Не поможет ли доктор Майковский выкрасть ее из дома? Тот согласился, и вместе они разработали дерзкий план. Доктор подъедет к дому на машине «Скорой помощи» якобы для того, чтобы увезти Янину в местный госпиталь по срочному вызову. Присматривающие за домом гестаповцы, разумеется, поедут следом, но в искусственно созданной суматохе образуется небольшое окошко между прибытием Янины в больницу и тем моментом, когда ее сможет найти там гестапо. Когда Янину вкатили в залитую ярким светом комнату на одном из верхних этажей, сестры из медицинского отдела Сопротивления были уже наготове. Они помогли слабой женщине выбраться через окно, а затем спустили ее по пожарной лестнице. Здесь в аллее Янину ждала еще одна «Скорая», чтобы отвезти в убежище «Жеготы», домой к Стефану Вихлинскому, вдовцу убитой Стефании[363].

Позднее Ирена так отзывалась об этой отчаянной авантюре: «Я должна была выкрасть из дома собственную мать и отдать ее на попечение незнакомым людям, чтобы она скончалась несколько недель спустя»[364]. Когда 30 марта 1944 года Янина умирала, Ирена была рядом с ней. Дни накануне они тихо провели вместе. В один из них мать, крепко сжав руку дочери, вырвала у нее обещание: Не приходи на мои похороны, Ирена. Они будут искать тебя там. Обещай.

И оказалась права. Не найдя Ирену на похоронах матери, гестапо было в ярости. Раздраженный агент без конца расспрашивал друзей и членов семьи: «Где дочь умершей?»[365]. Скорбящие пожимали плечами. «Ее дочь в тюрьме Павяк», — говорили они.

«Конечно, она была там, — выдавливал сквозь зубы агент, — но теперь-то там, непонятно почему, ее нет».

К весне 1944 года Ирена руководила подпольными операциями из убежища в доме Марии и Генрика Палестеров. Адам оставался в Отвоцке и беспокоился о ней. Ирена пыталась унять горе и погрузиться в работу, подгоняемая чувством мести. Адам видел, как она изменилась. Это было неудивительно: Ирена — которой было едва за тридцать — каждый день в течение уже пяти лет жила на грани гибели. Она похоронила мать и больше десятка друзей, чудом избежала собственной казни. В своих руках она держала жизни тысяч человек, и это психологическое бремя было невыносимо. К тому же Юлиан Гробельный взваливал на нее все бо́льшую и бо́льшую ответственность. Она была генералом, а он ее фельдмаршалом. И Ирена не остановится. Но также Адам знал, что сам он долго выносить этого не сможет.

Во время еженедельных собраний «Жеготы» стало очевидно, что полномочия ее руководителя все больше переходят к Ирене. К июлю по подпольным каналам стали расходиться сообщения, что с востока приближается Красная Армия. В оккупированной Варшаве гестапо все туже сжимало кольцо вокруг Сопротивления — в котором сейчас участвовало больше людей, чем когда-либо. Город был на грани взрыва. В последние дни месяца Ирена узнала о группе еврейских беженцев, борющихся за выживание в лесах. «Это был отчаянный крик о помощи, о них сообщил кто-то, кому удалось бежать из Треблинки», — вспоминала Ирена[366]. «Я вынесла проблему на обсуждение президиума», — и руководство «Жеготы» немедленно поручило Ирене опасную миссию по доставке этой группе нужных для выживания вещей и денег. Адам, который в своей изоляции в Отвоцке вел материальный учет, тщательно записал все расходы. «Я узнала, что этот человек из Треблинки (не помню, как его звали) передал им деньги, — говорила Ирена, — потому что на следующий день, еще до начала восстания, он хотел, чтобы я сообщила об этом [ «Жеготе»]».

Ирена по-прежнему хранила списки «своих» детей. Они с Янкой знали, что грядет битва за Варшаву. В эти последние мирные дни женщины откопали листки из сада Яги, переупаковали весь архив, записи с именами всех, кого спасла их ячейка начиная с 1939 года, в две стеклянные бутылки из-под содовой и вновь зарыли под той же яблоней[367]. К 1 августа, когда в Варшаве начались уличные бои, в списке значилось не менее 2500 детей.

Глава шестнадцатая

Варшава сражается

Армия Крайова запланировала общее восстание на пять часов вечера 1 августа 1944 года, основываясь на трагическом просчете. Положение немцев на фронте летом 1944 года было угрожающим, и Сопротивление надеялось, что в условиях общего вооруженного восстания оккупанты отступят и Варшава будет освобождена. Советские войска стояли прямо у Вислы, и их считали союзниками. Поляки думали, что Красная Армия поддержит восстание, а Советы их в этом не разубеждали, создавая видимость поддержки. Но жители Варшавы не знали, что немцы, пытаясь остановить решительное продвижение Красной Армии на восток, стремились любой ценой удержать Варшаву как стратегический оборонительный пункт. Поляки не догадывались, что Гиммлер приказал подчиненным ему войскам при необходимости уничтожить все население Варшавы, а сам город сровнять с землей. Не знали они, в конце концов, и того — хотя и могли догадаться, — что у Советов имелись и свои политические планы, в которые самостоятельность Польши никак не входила.

Тем летом в Варшаве было несколько боевых организаций, готовых к борьбе, включая остатки «Боевой еврейской организации» Марека Эдельмана и несколько ячеек Сопротивления. Армия Крайова, пользовавшаяся поддержкой польского правительства в изгнании, была крупнейшей и лучше всего вооруженной из ветвей Сопротивления, и к июлю могла похвастаться корпусом в сорок тысяч добровольцев в одной только Варшаве, не считая около миллиона человек горожан, способных оказать ему помощь. Среди этих рекрутов было не меньше четырех тысяч готовых к борьбе молодых полячек. Число их будет расти в последующие несколько недель, когда в борьбу вступят обычные горожане. В течение пяти предыдущих лет евреям и полякам запрещалось под угрозой смертной казни хранить огнестрельное оружие, и поэтому сейчас его у повстанцев было не больше трех тысяч единиц. Но там, где не могли взять оснащением, брали смелостью и организованностью. В армии была строгая иерархия и выстроенная цепочка командования, все городские районы были поделены на боевые единицы.

Когда перспектива битвы за Варшаву стала очевидна и город готовился к борьбе, Адам покинул свое убежище в Отвоцке и присоединился наконец к Ирене у Палестеров на улице Ловицкой в Мокотуве. Случилось это примерно в июле. Это было странное воссоединение, приятное и болезненное одновременно. Они наивно считали, что здесь могут чувствовать себя в безопасности, позднее признавалась Ирена, и те дни стали для молодой пары чем-то вроде медового месяца. Но опасность окружала их со всех сторон, и только позднее Ирена поняла, как же им повезло. Немцы, настроенные окончательно раздавить подполье, обыскивали дома по соседству, проверяя у жильцов документы, и лишь чудом пропустили дверь Палестеров.

В первый день восстания Адам и Ирена разделяли охватившую весь город эйфорию. Сначала все происходящее казалось горожанам победой. В тот день и на следующий было убито несколько тысяч поляков, и они только потом узнали, что среди них был муж Янки Грабовской, Йозеф[368]. Таковы были потери с польской стороны. Но восставшим удалось в первый же день уничтожить больше пятисот немецких солдат, и для оккупированного города это был крупный успех.

Армия Крайова обратилась к Советам. Они были уверены, что если Красная Армия придет на помощь, немцы оставят Варшаву, невзирая на приказ ее оборонять. Но Советы быстро приняли циничное стратегическое решение. Хотя к 1944 году они были на стороне союзников и поляки отчаянно нуждались в помощи, русские решили отойти в сторону и позволить полякам и немцам уничтожать друг друга до взаимного истощения[369]. В конце концов они решили запретить союзникам — которые в любом случае действовали слишком медленно — воспользоваться аэродромами, расположенными недалеко от города, чтобы сбрасывать жителям воюющей Варшавы продовольствие и снаряжение[370].

Это была ошибка, и высшее руководство Армии Крайовой быстро осознало ее. Один из ее генералов, Владислав Андерс, заявил: «Никогда не следует доверять Советам — они наш злейший враг. Продолжать восстание, успех которого зависит либо от поражения одного твоего врага, либо от помощи другого, это выдача желаемого за действительное за границами всякой логики»[371]. Но было уже слишком поздно. Через несколько дней над городом появились бомбардировщики люфтваффе, отмеченные снизу зловещими черными крестами, и полякам нечего было им противопоставить[372]. Бомбардировки продолжались без перерыва, и, к отчаянию горожан, наземная операция немцев тоже вскоре приняла сокрушительный размах.

К пятому августа нацисты начали одерживать верх, и их войска бесчинствовали в городе, истребляя мирное население. В соответствии с приказом убивали всех, вплоть до маленьких детей. В течение следующих двух недель на улицах было казнено не менее 65 000 человек. Солдаты врывались в больничные палаты и методично расстреливали прикованных к постели пациентов. Печально известен творившимися в нем зверствами стал район Воля, где уличные бои были особенно ожесточенными. Здания здесь осыпались при попадании авиационных бомб, танки ползли по улицам, стреляя и раздавливая автомобили, павших лошадей и человеческие тела. Люди быстро собирали всю воду и еду, что могли найти, и бежали прятаться в подвалы.

Немецкий губернатор Варшавы Ганс Франк[373] удовлетворенно записал, что «полыхает теперь почти вся Варшава. Поджигать дома — самый верный способ заставить повстанцев выбраться из своих крысиных нор. Когда мы подавим восстание, Варшава получит то, чего заслуживает, — полное уничтожение»[374]. Пока вокруг горели дома, рушились тяжелые балки, жителей выводили из подвалов и конвоировали на площади для расстрела. «Они вытащили нас из подвала и повели к парку имени Совинского в Ульрихов, — вспоминал один из выживших. — Когда мы подошли, в нас начали стрелять. Мою жену убили на месте; наш ребенок был ранен и звал ее. Скоро к нам подошел украинец и застрелил нашего двухлетнего ребенка словно собаку, после чего с несколькими немцами приблизился ко мне и наступил мне на грудь, проверяя, жив я или нет. Я притворился мертвым, иначе меня бы тоже убили»[375]. Кто-то из спрятанных Иреной детей и их храбрых приемных родителей исчез тем летом, и, скорее всего, они были среди тех, кто рисковал жизнью и кого казнили на улицах. Для Ирены и ее друзей все это напоминало последние дни гетто, и поляки наконец поняли, каково это быть в глазах оккупантов Untermenschen — недолюдьми.

Вскоре немцы добрались до Мокотува, где прятались Ирена с Адамом, Мария и Генрик Палестеры, и стали зачищать дом за домом. Они намеревались, как ранее гетто, сжечь и стереть с лица земли всю Варшаву, улицу за улицей, в качестве акта окончательной культурной аннигиляции польского народа. Адам и Ирена бежали вместе с жившей по соседству женщиной, доктором Марией Скоковской, и молодой еврейкой по имени Ядзя Песа Розенхольц, которую прятала семья Палестер[376]. Но куда им теперь идти? Встревоженные друзья обсуждали, что делать дальше. Ясно было одно: никто из них не явится, как было приказано, к блокпостам для депортации. Все они знали, куда сейчас отправляются поезда из Варшавы.

Наконец друзья нашли убежище в руинах дома 51–53 по Ловицкой улице. Сгрудившись в темноте, они совещались. Генрик Палестер и Мария Скоковская были врачами. Ирена — социальным работником. На следующий день они принялись за дело, организовав экстренный госпиталь для раненых бойцов Сопротивления и пострадавших на улицах гражданских[377]. Работа госпиталя быстро превратилась — как и все, к чему прикасалась Ирена, — в широкомасштабную операцию. Потребность в медицинской помощи была огромной, и госпиталь был на удивление хорошо организован и эффективен, невзирая на критическую нехватку нужного оборудования и лекарств посреди всего этого хаоса.

Но Адам-то был адвокатом и философом, и пользы от него в наложении бинтов не было никакой, говорил он Ирене. К тому моменту он провел в бегах уже почти два года, и Ирена хорошо его понимала. Адам хотел и мог сражаться, поэтому присоединился к сыну Марии и Генрика Кшиштофу, и они вместе с еще двумя молодыми людьми приняли первый бой с немцами на ближайшем кладбище. Адам также сражался в битве за Старый город, где они потеряли двух или трех соратников. Кшиштоф Палестер ушел, чтобы пробиться к батальону «Парасоль», и вскоре погиб в уличной перестрелке[378]. Адам очень сочувствовал его безутешным родителям и маленькой сестре.

На улицах Мокотува Ирена была поражена и обрадована случайной встречей, когда знакомый голос позвал ее из-за баррикады: Ирена! Сюда, сюда! Удивленная Ирена обернулась и увидела перед собой запыленную молодую женщину с заметными из-под форменной кепки светлыми волосами, протягивающую к ней руку с нашивкой Армии Крайовой. Ракель!

Это была Ракель Розенталь, которую Ирена считала погибшей в Треблинке в 1942 году. Ирена поспешила к ней, и, пригнувшись за баррикадами, они, радостно смеясь, обнялись. Последний раз Ирена видела Ракель на Умшлагплац, но теперь она была здесь, живая и, как всегда, прекрасная. Вся ее семья, включая маленькую дочь, была уничтожена; выжила только она. Ракель, смущенно посмотрев на Ирену, повернулась, чтобы представить ей светловолосого польского солдата: Мой муж. Тот улыбнулся и обнял Ирену как старого друга. Наконец Ирена повернулась: Мне нужно идти, я из полевого госпиталя. Муж Ракели рассмеялся и сказал, что ей и правда нужно поторапливаться: Если вы спешите, мы вас прикроем! Ирена не могла поверить в превращение своей подруги: «Она стала абсолютно другим человеком — солдатом, смелым, решительным, сражающимся с оружием в руках»[379]. Весь отряд уважал ее за невероятную храбрость.

Если днем в Мокотуве было тяжело, то ночи превращались в настоящий кошмар. Пьяные офицеры СС совершали набеги на подвалы и насиловали польских женщин и девочек[380]. Немецкий солдат ударил Ирену штыком в ногу, когда она случайно наткнулась на него в темноте, и вскоре рана загноилась, причиняя мучительную боль[381]. С водой и пищей было особенно тяжело, вся нормальная жизнь вокруг них была разрушена. Ночью Ирена лежала в убежище рядом с Адамом, прислушиваясь к тихому дыханию Генрика и Марии, не переставая волноваться о судьбе спрятанных ею детей. Многих из них несколько месяцев назад, когда обыски стали особенно активными, успели переправить в загородные приюты и убежища. Но часть детей оставались у приемных родителей в Варшаве и находились, как и все в городе, в постоянной опасности. Нога Ирены горячо пульсировала. Между приступами боли и царившим на улицах адом, мешавшим доставлять помощь нуждающимся, она пыталась связаться с приемными семьями этих детей. Они все были крайне уязвимы. Даже в хаосе восстания шантажисты, как и прежде, рыскали по улицам, угрожая разоблачить всякого, кто имел хоть немного денег в кармане и выглядел похожим на еврея. Ирена волновалась за Адама и еврейских девочек, которые прятались вместе с ними. Опасность, казалось, подступала со всех сторон. И так было не только в Мокотуве. Находившиеся тогда по всему городу друзья Ирены будут потом рассказывать такие же истории. Станислав Папузинский сражался в уличных боях. Яга Пиотровская бросалась в горящие дома и вытаскивала оттуда находившихся без сознания людей[382]. Во время уничтожения Варшавы Яга лишилась своего дома, и списки с именами детей оказались глубоко похоронены на его заваленном обломками заднем дворе[383].

[359] Museum of the History of Polish Jews, 2010, «Chaja Estera Stein», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/en/cms/your-stories/360, chaja-estera-stein-teresa-tucholska-k-rner-the-ľrst-child-of-irena-sendler-/.

[360] Yad Vashem, «Grobelny Family: Rescue Story», The Righteous Among the Nations, db.yadvashem.org/righteous/family.html?language=en&itemId=4034600.

[361] «Życie Juliana Grobelnego», RelatioNet, October 3, 2007, http://grju93brpo.blogspot.ca/2007/10/ycie-juliana-grobelnego.html.

[362] Teresa Prekerowa, Żegota: Commission d’aide aux Juifs.

[363] Anna Mieszkowska, Prawdziwa Historia Ireny Sendlerowej.

[364] «Irena Sendlerowa», Association of «Children of the Holocaust» in Poland.

[365] Ibid.

[366] Ibid.

[367] «Irena Sendlerowa», Association of «Children of the Holocaust» in Poland.

[368] Museum of the History of Polish Jews, 2010, «The Stolarski Family», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/en/family/123, the-stolarski-family/.

[369] Планы Варшавского восстания не были согласованы с советской стороной. Целью восстания было привести, используя трудности немцев и наступление Красной Армии, к власти в Варшаве польское правительство в изгнании и поставить СССР перед фактом восстановления польской государственности без его помощи. ― Прим. переводчика.

[370] Alexandra Richie, Warsaw 1944: Hitler, Himmler, and the Warsaw Uprising, New York: Farrar, Strauss and Giroux, New York, 2013, review by Irene Tomaszewski, Cosmopolitan Review 6, no. 1 (2014), http://cosmopolitanreview.com/warsaw‑1944.

[371] Ibid.

[372] Zygmunt Skarbek-Kruszewski, Bellum Vobiscum: War Memoirs, ed. Jurek Zygmunt Skarbek, n.p: Skarbek Consulting Pty Ltd, 2001.

[373] Ганс Франк являлся главой генерал-губернаторства, созданного на оккупированной польской территории с центром в Кракове. На Нюрнбергском процессе Франк был признан военным преступником и приговорен к смертной казни. Губернатором Варшавского дистрикта в 1941–1945 гг. был Людвиг Фишер. ― Прим. переводчика.

[374] Diary of Hans Frank, National Archives of the United States, Washington, DC, publication T992, microfilm, www.archives.gov/research/captured-german-records/microlm/t992.pdf.

[375] Central Commission for Investigation of German Crimes in Poland, German Crimes in Poland, New York: Howard Fertig, 1982.

[376] Museum of the History of Polish Jews, 2010, «Irena Sendler», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/en/cms/biography‑83/.

[377] Museum of the History of Polish Jews, 2010, «Maria Palester», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/en/family/434, palester-maria/.

[378] Memoirs of Andrzej Rafal Ulankiewicz, «‘Warski II’: Battalion ‘Parasol’ (Umbrella)», qtd.Warsaw Uprising 1944, www.warsawuprising.com/witness/parasol.htm. Одной из тех молодых женщин была Мария Стипулковская, конспиративное имя «Кама». В семнадцать лет она стала связной Армии Крайовой и уже заслужила славу опытного диверсанта. Убийство Франца Кутчеры, бригаденфюрера СС и генерал-майора полиции 1 февраля 1944 года, было делом ее рук. Мария выжила и смогла рассказать свою историю; см., например, ее записанное на видео свидетельство, «Maria ‘Kama’ Stypułkowska-Chojecka Popiera Komorowskiego — a Ty?», recorded by Bronisław Komorowski, May 27, 2010, www.youtube.com/watch?v=LOQaeuv9b6Y.

[379] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto».

[380] Zygmunt Skarbek-Kruszewski, Bellum Vobiscum.

[381] Anna Mieszkowska, Prawdziwa Historia Ireny Sendlerowej.

[382] Архивы и личная переписка Мирославы Палашевской.

[383] Ibid.