Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К 9 сентября участь города была решена. Самолеты люфтваффе барражировали над городом, разбрасывая листовки. Они, кружась, падали на крыши, и их ловили в воздухе с балконов. На этих тонких листках было последнее предупреждение. Всем жителям под страхом смертной казни было приказано покинуть город и отправиться в специальные перевалочные пункты на пути в лагеря.

Собравшись вместе в Мокотуве, друзья медлили. На тот момент в их полевом госпитале скрывалось больше тридцати человек, среди них два еврейских ребенка[384]. В беспокойных снах Ирене снился Умшлагплац. Она не хотела иметь ничего общего с этими «пунктами». Но 11 сентября немцы появились на их улице, намереваясь с помощью огнеметов и зажигательных устройств спалить дотла все, что осталось, и выбора уже не было. Воздух был плотным, удушливым от пыли и дыма. Нашедшие их убежище солдаты были злы и нетерпеливы. Неужели Сопротивление так долго держалось напрасно и неужто уцелевших ждут концлагеря? Их заставили присоединиться к толпе таких же несчастных, которых под прицелом автоматов вели к депортационному центру.

Все они были к этому моменту в очень плохом состоянии, но Адам и Генрик все больше беспокоились об Ирене, которая хромала, пытаясь не отставать. Рана от штыка так и не зажила, гноилась, и Генрик волновался о том, как бы не случилось заражения крови[385]. Но Ирену беспокоила не нога. Она думала о том, что делать с еврейской девочкой по имени Анна, прятавшейся вместе с ними, и о том, как им выбраться из этой процессии смерти.

В конце концов друзья пришли к выводу, что самое очевидное решение будет и самым выгодным. Вывернув карманы, они тихо предложили немецкому конвоиру «направить» их в другую сторону. Тот какое-то время размышлял. В районе Окенце рядом с заброшенным аэродромом находились пустые армейские казармы, где раньше держали евреев и советских военнопленных. Их охранник и посоветовал, незаметно пряча во внутренний карман пачку банкнот: Вам лучше отправиться туда, подальше от города. Кивнув в том направлении головой и пожав плечами, охранник неспешно отошел в другую сторону.

Мария, Малгожата и Генрик Палестеры вместе с доктором Марией Рудольфовой, Иреной, Адамом и маленькой Анной отправились в опасный путь на юг от города. Вокруг горела Варшава. «Она обращалась со мной как с дочерью», — говорила потом Анна об Ирене[386]. Ночью их мучили вши и клопы, и они прочесали руины в поисках еды и воды, а после, несломленные, снова начали оказывать помощь раненым.

Мокотув пал одним из последних в Варшаве. Адам с Иреной оставили позади ожесточенные уличные сражения, длившиеся несколько недель. Но к 4 октября все было кончено. Варшавское восстание было подавлено. Потери были катастрофическими: 200 тысяч человек, в основном гражданского населения, было убито. Зимой в трудовые лагеря в Германию было отправлено еще 150 тысяч, а концлагеря сообщали о поступивших 55 тысячах. По мнению некоторых историков, общее число евреев, переживших битву за Варшаву, было меньше 11 тысяч. Адам и Анна были среди них. Генрик Палестер, которого в декабре сбил немецкий грузовик, к сожалению, нет. К зиме, как Гитлер и хотел, Варшава лежала в руинах.

17 января 1945 года советская и польская армии наконец вошли в разоренный город. На восемьдесят процентов Варшава представляла собой груды развалин. Всю ту зиму Ирена и Адам — уже как Клара Домбровская и Штефан Згжембский — оставались в госпитале в Окенце, и отсюда Ирена продолжала работать на «Жеготу» до самого последнего момента. Той зимой подлеченная в госпитале нога Ирены наконец зажила, навсегда осталась хромота из-за увечий, нанесенных мучителями из гестапо.

Несмотря на освобождение Варшавы советскими войсками, война в Европе будет длиться еще несколько долгих месяцев. Но все, что оставалось сейчас делать Польше, это подсчитывать потери и тревожиться за будущее. Сотни тысяч людей находились в трудовых лагерях и лагерях военнопленных вдали от родины. Пятнадцать процентов довоенного населения Польши, шесть миллионов человек — ошеломляющая цифра — погибло. Как и девяносто процентов еврейского населения страны. В конце 1944 года жена Адольфа Бермана Бася записала в своем дневнике, что значит осознать наконец подлинный масштаб трагедии: «Даже после окончательной ликвидации [гетто] мы цеплялись за утешительные сказки о подземных бункерах и хитроумных убежищах, где якобы смогли выжить тысячи людей. Мы обманывали себя, что если часть из них сейчас в лагерях, то, когда весь этот ужас закончится, они с триумфом вернутся на руины гетто»[387]. Но выжили на самом деле единицы. Особенно много среди жертв было детей. В начале войны в Польше проживало примерно 3,4 миллиона евреев, миллион из них дети. По статистике «Яд ва-Шем»[388], из этого миллиона войну в Польше и финальную бойню во время восстания пережило едва ли пять тысяч детей[389]. По мнению некоторых историков, число это занижено. Но даже его удвоить, утроить, и это все равно будет ужасающе мало.

На самом деле одно «хитроумное убежище» все-таки существовало, и в нем действительно смогли выжить тысячи людей: это были укрытия, приюты, созданные десятками добровольцев, простых, но достойных и смелых людей, по всей Варшаве и Польше, в том числе устроенные руками Ирены Сендлер и ее соратников. Ее ячейка сыграла в этом спасении самую видную роль.

В первые недели после советского освобождения Ирена снова случайно встретила на улице Варшавы Ракель. Этот момент впоследствии много значил для Ирены в осознании того, что значит собирать свою жизнь по крупицам и в последующие десятилетия являться свидетелем ужасов войны и одним из немногих выживших в ней. Когда Ирена и Ракель встретились посреди выжженной пустыни, в которую превратилась красавица-Варшава, они, крепко обняв друг друга, долго стояли на улице. Мы пережили этот ад, — повторяли они, смеясь. Потом Ирена увидела, что Ракель плачет. «Я никогда до этого не видела ее плачущей», — вспоминала Ирена. Она подошла к подруге, и Ракель печально посмотрела на нее. Меня теперь зовут Каролина, — объяснила она Ирене, — Каролина. И не иначе. Ракель умерла в гетто. Станислав ничего о ней не знает. Ирена кивнула. Она понимала. Часть ее тоже умерла вместе с гетто. Как и часть любого из выживших бойцов.

Теперь, сказала Ракель, у них со Станиславом уже есть ребенок — девочка, — и все, что они сейчас могут делать, это заботиться о будущем. Жить в прошлом — значит оживлять погребенные в нем боль и тоску. Ракель всегда была живой, энергичной, неунывающей, и все перипетии войны не сломили ее. Но как и многие в Варшаве, она полностью похоронила свою старую жизнь. «Она больше никогда не говорила об этом», — вспоминала Ирена[390]. Впрочем, расставаясь после той встречи на улице, Ракель повернулась к Ирене: Ты ведь иногда будешь вспоминать о Ракели?

Ирена пообещала, что будет.

Глава семнадцатая

Как закончилась эта история

Адам и Ирена оставались в Окенце с Марией Палестер и доктором Рудольфовой до весны 1945 года. Пройдут еще месяцы, прежде чем война наконец закончится, но к марту миссия, расположенная в старых казармах, приняла новое направление. Теперь большая нужда была не в полевом госпитале, а в доме для тысяч сирот. Мария и доктор Рудольфова открыли двери для детей, оставшихся без крова и семьи, и стали директорами большого нового приюта.

В марте Адам и Ирена вместе отправились в Варшаву. Для них конец войны — после столь многих фальстартов и перерывов — стал подлинным началом совместной жизни и долгожданной истории любви. Она была беспорядочна и хаотична. Человеческое сердце не ровно само по себе, оно наполнено изгибами и узлами[391]. И те узы, что связывали Адама и Ирену, и та страсть, что все еще пылала между ними, были сильны как никогда. Впереди их ждали новые испытания. Война оставила шрамы не только в их душах, но и на их телах. Был еще вопрос, что сказать Митеку, когда они вернутся в Варшаву. Но Ирена любила Адама и не представляла другой жизни. Так с совместным возвращением их жизнь начиналась заново. Адам — который больше никогда не вернется к своему прежнему имени и сам себя называл Штефаном — продолжил работу над докторской диссертацией и вновь погрузился в свои книги и изучение древней истории. Ирена, напротив, обратила всю свою энергию вовне. Она вернулась в городскую службу социальной работы и посвятила себя ее возрождению. Вскоре она была назначена главой службы социальной работы. Одним из ее первых шагов на этом посту стало установление сотрудничества с сиротским приютом в Окенце и Марией Палестер.

Так после долгой черной полосы начали наконец приходить хорошие новости. Потери были позади, и Адам с Иреной воссоединились на фоне других историй выживания. Хелена Чешко была жива, когда освободили лагерь в Равенсбрюке, и сейчас направлялась домой. Доктор Хирцфельд и доктор Радлиньская тоже выжили. Изабела Кучовская, Ирка Шульц, Владислава Мариновская, Янка Грабовская, Станислав Папузинский — все они остались в живых и увидели своими глазами свободную Польшу. Станислав забрал своих лишившихся матери детей из приемных семей. Марек Эдельман, работавший рядом с Алой и Нахумом в медицинском пункте на Умшлагплац, а затем возглавивший героическое восстание в гетто, был провозглашен героем. Он стал врачом. Поступая так, он, быть может, вспоминал об Але и Нахуме.

Ирена и Адам присоединили к созданной ими новой семье двух еврейских приемных дочерей, включая любимицу Ирены Эстеру. Семья была большой, а дом маленьким, но теперь Ирена отчаянно хотела стать матерью. Эстера оставалась с ними несколько лет и потом вспоминала, что Адам и Ирена были заботливыми и любящими родителями. Адам проводил с Эстерой много времени, помогая ей с выполнением ученических домашних работ. Ему всегда нравилось преподавать.

Что же насчет остальных «детей» Ирены? Теодора, жена Йозефа Зисмана, забрала маленького Петра из приюта, где он был в безопасности во время оккупации. Ирена никогда не забывала слов Йозефа, когда он отдавал ей Петра: «Помогите ему вырасти хорошим человеком и достойным поляком»[392]. Теодора сдержала это обещание за Ирену.

Кузен Петра Михал Гловинский был еще одним маленьким выжившим, и мать также забрала его из приюта.

Станислава Буссольд и ее муж вырастили как собственного ребенка маленькую Бету — которая уже начала ходить — и удочерили ее. «Мое свидетельство о рождении это маленькая серебряная ложечка с моим именем и датой рождения, спасенная вещица спасенного ребенка», — говорит она[393]. Но сегодня она с большой любовью рассказывает о детстве у приемных родителей. Бета пыталась искать, но так и не нашла тот номерной счет в швейцарском банке, где ее еще могло ожидать оставшееся состояние семьи Коппелей.

Катажину Мелох, десятилетнюю девочку, которую Юлиан Гробельный и безымянный пожилой священник передали Ирене. Она лишилась родителей вскоре после начала войны, но после окончания ее разыскала тетка: «Если бы тетя не увидела адрес на посылке, отправленной мне в приют, — говорит Катажина, — она бы ни за что не нашла меня так быстро»[394]. Много десятилетий спустя ее все еще преследуют воспоминания о гетто. После войны Катажина сделала карьеру журналистки. «[Но] я все еще не могу писать о своем пребывании в варшавском гетто, — говорит она[395], — на улицах я каждый день видела тела, накрытые газетами. Они были постоянной частью пейзажа». И она всегда вспоминает с теплотой и горечью о героизме и трагической гибели своего «хранителя» Ядвиги Денеки.

После войны дочь Алы Голуб-Гринберг, Рами, нашла своего дядю Сэма и его жену Анну и со временем стала медсестрой и матерью[396]. Сегодня она уже бабушка. С Элжбетой, дочерью Ядвиги и Януша Стжалецких, они хорошие подруги.

Это лишь немногие среди тысяч. И пусть одни, как Ракель, предпочли похоронить прошлое, одну вещь, по мнению Ирены, выкопать все-таки стоило. Весной 1945 года, вскоре после того, как Ирена вместе с Адамом вернулись в Варшаву, Ирена и Янка встретились теплым солнечным днем на месте старого сада на заднем дворе разрушенного дома, чтобы отыскать спрятанные листы с настоящими именами сотен детей. С собой у них была большая лопата. Был полдень, женщины в ботинках на толстой подошве с трудом пробирались через груды кирпичей и щебня. Дом был уничтожен во время восстания, и его задний двор представлял собой свалку из искореженного металла и разного мусора. В 1945 году Варшава была именно такой, мрачной и почти лишенной деревьев[397]. Они искали несколько часов, но ничего не нашли. Списки вместе с журналами и бухгалтерскими записями Ирены оказались утеряны навсегда, как и многое в городе[398].

Но они не сдались. Ирена и ее группа решили восстановить по памяти хотя бы часть фамилий. Список так и не был закончен. Ирена признавала, что были дети, которых они просто не помнили. Частично восстановленный список был аккуратно перепечатан на найденной среди руин печатной машинке Яги. Когда все было готово, Ирена передала напечатанное Адольфу Берману, ставшему главой Центрального комитета польских евреев[399]. В 1945 году он возьмет список с собой в край, что тогда еще назывался Палестиной, и сегодня он хранится в архиве в Израиле, из уважения к неприкосновенности личных историй тысяч людей.

«Позвольте мне особо подчеркнуть, что мы кто угодно, но только не герои, — настаивала Ирена в разговорах с теми, кто хотел провозгласить ее таковой[400]. — Это слово меня раздражает. Наоборот, я чувствую угрызения совести за то, что сделала слишком мало». Впоследствии Ирена десятилетиями трудилась, чтобы воссоединить разлученные семьи.

У Яги Пиотровской и Яна Добрачинского были свои собственные списки детей, прошедших через католические приюты и получивших новые документы, но их истории расходились с историей Ирены[401]. По словам Яги, она превыше всего ценила то, «что во время войны поступала достойно», и очень этим дорожила. В период оккупации через ее дом прошло больше пятидесяти человек, и всегда она действовала с колоссальной, неподдельной смелостью. Но при этом она получила, по ее же словам, «глубокую рану в сердце». «Когда в 1945 году Польшу освободили, еврейскую общину восстановили, — объясняет Яга[402]. — Мы с Янеком Добрачинским пришли к ним, чтобы вручить списки спасенных детей». Однако лидеры общины не забыли разговор, когда-то произошедший с Яном. Адольф Берман припомнил ему слова, сказанные в момент, когда еврейские родители были бессильны, о том, что дети, когда станут достаточно взрослыми, смогут сами выбирать веру. Вы крестили их и сделали христианами, — последовал возражающий ответ. «В ходе того разговора нам сказали, — вспоминает Яга, — что мы совершили преступление, фактически похитив из общины сотни детей, насильно их крестив и тем самым оторвав от еврейской культуры… Мы уходили оттуда, полностью уничтоженные»[403]. Сорок лет спустя Ягу все еще мучили эти мысли.

Окончание войны поставило перед Иреной и Адамом еще несколько острых вопросов. Как Ирене быть со своим браком? И что делать, если уж на то пошло, со своим Адаму?

К концу 1946 года вопрос встал ребром. Когда Митек вернулся в Варшаву из лагеря военнопленных в Германии, Ирена была на пятом месяце беременности[404]. Они с Адамом ждали девочку. Что Митеку оставалось делать? Развод оформили быстро. Адаму тоже нужно было разобраться со своими трудностями, прежде чем они начнут с Иреной что-то новое. О личных делах Адама в тот период известно немногое, кроме того что после развода он и Ирена сохранили с его бывшей женой добрые отношения. Правда, мать Адама Леокадия по неизвестным причинам, скорее всего из-за его побочной любовной связи, все еще была на него зла[405].

В 1947 году, после десяти лет временами страстной, временами безнадежной любви, Ирена и Адам наконец поженились. 31 марта 1947 года Ирена родила первенца, девочку назвали в честь бабушки Яниной. В 1949 году на свет появился сын Анджей, к несчастью умерший еще в младенчестве, а несколько лет спустя — второй сын, Адам.

После войны Ирена сохранила верность делу всей жизни. Свои силы она без остатка отдала службе социальной работы. Все последующие годы до самого конца своей долгой жизни она рука об руку работала с Марией Палестер и ее приютом в Окенце. Дверь ее дома всегда была открыта для каждого из 2500 спасенных ею детей. Она была, по словам одного свидетеля, «самой яркой звездой в темном небе оккупации», и эта звезда никогда не померкнет[406].

[384] Museum of the History of Polish Jews, 2010, «Irena Sendler», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/en /cms/biography‑83/.

[385] Anna Mieszkowska, Prawdziwa Historia Ireny Sendlerowej.

[386] Magdelena Groschowska, «Lista Sendlerowej».

[387] Ada Pagis, «A Rare Gem», Haaretz, May 9, 2008, www.haaretz.com/a-rare-gem‑1.245497; review of Ir betoch ir [City Within a City], diary of Batia Temkin-Berman, trans. Uri Orlev, Jerusalem: Yad Vashem, 2008.

[388] «Яд ва-Шем» — израильский национальный мемориал, посвященный жертвам Холокоста. Наряду с прочим ведет исследовательскую работу, непосредственно осуществляемую Международным институтом исследования Холокоста. ― Прим. переводчика.

[389] he Last Eyewitnesses: Children of the Holocaust Speak. Ed. Wiktoria Śliwо́wska, trans. Julian and Fay Bussgang. Evanston: Northwestern University Press, 1999.

[390] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto».

[391] Arash Kheradvar and Gianni Pedrizzetti, Vortex Formation in the Cardiovascular System, New York: Springer, 2012.

[392] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto».

[393] «Elżbieta Ficowska», свидетельство, Association of «Children of the Holocaust» in Poland, www.dzieciholocaustu.org.pl/szab58.php?s=en_myionas_11.php.

[394] Michał Głowiński, The Black Seasons.

[395] Ibid.

[396] Личная переписка.

[397] A. M. Rosenthal, «The Trees of Warsaw», New York Times, www.nytimes.com/1983/08/07/magazine/the-trees-of-warsaw.html.

[398] «Fundacja Taubego na rzecz Życia i Kultury Żydowskiej przedstawia Ceremonię Wręczenia Nagrody im. Ireny Sendlerowej», 2013 program. См. также архивы и личную переписку Мирославы Палашевской.

[399] Ibid. См. также некролог, «Irena Sendler, Saviour of Children in the Warsaw Ghetto, Died on May 12th, Aged 98», Economist, May 24, 2008, www.economist.com/node/11402658.

[400] «Irena Sendlerowa», Association of «Children of the Hoocaust» in Poland.

[401] Архивы и личная переписка Мирославы Палашевской; также Michał Głowiński, The Black Seasons, 87.

[402] Ibid, 86.

[403] Ibid.

[404] Iwona Rojek, «To była matka całego świata — cо́rka Ireny Sendler opowiedziała nam o swojej mamie», Echo Dnia Śilętokrzyskie, December 9, 2012, www.echodnia.eu/swietokrzyskie/wiadomosci/kielce/art/8561374, to-byla-matka-calego-swiata-corka-ireny-sendler-opowiedziala-nam-o-swojej-mamie,id,t.html.

[405] Anna Mieszkowska, Prawdziwa Historia Ireny Sendlerowej.

[406] Michał Głowiński, The Black Seasons.