Вырождение международного правового порядка? Реабилитация права и политических возможностей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эта речь вполне может быть недостоверной; я не смог отыскать конкретную ссылку. Но есть все причины полагать, что её воздействие было таким, как описано выше,— и на исследователей также. Для Фримана, притом, что в 1968 г. было возможно согласование взаимоприемлемых принципов, не было возможно никакое продвижение в международном праве, пока «Советский Союз не готов будет отказаться от своей мессианской, маниакальной поддержки доктрины мировой революции»184. Фриман писал, конечно, в разгар Вьетнамской войны: он возмущался, что преграда в виде дирижируемого СССР общественного мнения «…фактически блокировала применение Соединёнными Штатами слезоточивого газа, где оно было в интересах гуманного обращения с гражданским населением»185.

Ведущие советские специалисты были, в конечном счёте, должны отказаться как от позитивизма, так и от революционного содержания самоопределения. В 1991 г., как раз перед роспуском СССР, используя новый язык «перестройки», «общечеловеческих ценностей» и «общего европейского дома», Блищенко также предлагал «…пересмотреть принятую нами периодизацию современной истории международного права и вести отсчёт его становления не с Октября 1917 г., как это было ранее, а с Французской буржуазной революции, впервые выдвинувшей такие общепризнанные нормы и принципы международного права, как право народов на самоопределение, права человека, территориальное разграничение»186.

Однако, принцип, а затем право, самоопределения, играли, с моей точки зрения, намного более существенную роль и в своих практических эффектах для международного строя, и как «отвратительный Другой» советского позитивизма в международном праве.

Этот парадоксальный, диалектический аспект советского международного права полностью упущен Мьевилем. Этим, надо сказать, он занимает своё место в прочной традиции критики «социалистического права». Мне кажется, радикальная переработка вклада Пашуканиса необходима для удовлетворительной оценки роли права в мире, в котором капитализм — как ему и следовало, и как предсказывал Маркс — распространился повсеместно. Вместе с взаимозависимостью росла турбулентность. Иракская авантюра — неотразимый пример не всемогущества власти США, а её радикальных ограничений и неукротимости человеческого духа.

Что Мьевиль вполне справедливо извлекает из Пашуканиса — это называемое им «материализмом», а именно решающее значение экономического и политического исследования при аналитическом рассмотрении развития права, памятуя о реальном существовании и относительной автономии последнего как постоянного, но вечно изменчивого аспекта человеческого существования — подобно религии, с который, как человеческий конструкт, оно имеет так много общего.

Самоопределение народов в международном плане достигло статуса права в контексте деколонизации и — совершенно парадоксальной и лицемерной — советской поддержки как самого принципа, так и национально-освободительных движений. Это — правовая норма, поистине столп международного права.

Заключение — и другой взгляд

А сейчас я хотел бы предложить альтернативу неуклонно пессимистическому взгляду Чайны Мьевиля на послевоенные движения за деколонизацию и «права народов», особенно право на самоопределение и право на развитие — Новый международный экономический порядок, который он мельком упоминает.

Здесь можно привести совершенно диалектический довод. Несомненно, что движениям за свободу колоний и деколонизацию, как показано выше, жёстко противостояли все империалистические державы. В каждом случае — Франция во Вьетнаме и Алжире, Британия в Кении и Малайзии, США, доныне, в Пуэрто-Рико, Португалия в Мозамбике и Анголе, опыт ЮАР и Израиля — ответ империализма был свиреп и кровав. Недостаточно отметить, что некоторые из них сами стали мелкими империалистами или многообразно прислуживали бывшей колониальной державе.

Для меня жизненно важно отметить, что требование самоопределения стало жизненно важной частью внешней легитимизации и идеологического самоуполномочивания этих движений. Парадоксальным — и диалектическим — образом СССР, несмотря на глубокую прополку его подхода к международному праву, иллюстрируемую Вышинским187 и Тункиным188, оказался должен оказать весьма значительную материальную поддержку борьбе за самоопределение, несмотря на то, что это не только обходилось чрезвычайно дорого, но и зачастую противоречило его собственным геополитическим интересам. Диалектическим — я имею в виду, в следующем отношении: содержание предлагаемой нормы часто вступало в острый конфликт с её юридической формой, и в дальнейшем содержание получало новое значение, соответственно преобразовывая и форму.

В каждом случае процесс был не идеальным — это не профессорская работа,— а полностью материальным. Это — то, что Патрисия Уильямс в «Расовой алхимии и правах» называет подрывом и присвоением буржуазных юридических норм — алхимическим процессом189. Так, преобразовалась сама Организация Объединенных Наций, в отношении не эффективности или окончательной независимости, а уникальной возможности собираться и высказываться, которую она предоставила менее могущественным государствам — и международному гражданскому обществу.

Глава 2

Деградация международного права?

Введение

Эта глава исследует недавнюю предысторию нынешнего кризиса международного права; а также набрасывает средства спасения из тупика.

Несколько лет назад, Тони Карти написал «Разложение международного права»190. В провидческом отрывке он утверждал:

В 2002 г., после американско-британского ответа на события 11 сентября, Дейвид Чандлер объявил взамен о «деградации» международного права. Теперь, после вторжения в Ирак и его оккупации с 2003 г. по настоящее время, трудно спорить с его заключением, что «международное право больше не принимается как законное ограничение применения силы западными державами, притом, что принудительное вмешательство западных держав в дела других государств всё более легитимизируется в рамках „международного правосудия“… Разрыв между „правосудием“ и „законностью“ привёл к деградации международного права, а не к его развитию»192. С этим утверждением перекликается Ноэлль Кениве в своём обзоре европейской континентальной литературы, вопрошая, претерпело ли международное право действительную перемену с 11 сентября193. Её заключение сурово. Основным последствием ей видится «…значительный рост респектабельности применения военной силы в ответ на терроризм… …Степень, в которой доктрина „справедливой войны“ некоего вида получила своё основание в оправдании такого подхода, обеспечивает немного удобства. Как отметил Делькур194, это развитие кажется, прежде всего, признаком „вырождения международного права и омертвления системы коллективной безопасности“, главным образом вызванного появлением „гегемона“»195.

Эта глава является попыткой отразить то, что случилось с правом, и решить, можно ли вновь привести право и власть к отношению, в котором будет перспектива для правосудия. Я говорю «вновь», ибо здесь настаивается, что развитие международного права в течение «Холодной войны» происходило на основании совершенно демократичном, прогрессивном и гуманном. Это положение — то, что я описываю в этой книге как «революционный консерватизм».

Моя отправная точка в этой главе, вслед за ссылкой на капитал во введении,— вампирическая метафора, жуткая прелюдия к последующему. Хотя эта глава включает трагедию в трёх актах — Ирак (с 1991 г.), Сербия (с 1999 г.) и Афганистан (с 2001 г. и акт этот никоим образом не разрешён к настоящему моменту),— моя отправная точка — 1986 г.; свершившийся тогда акт мести, оказавшийся пугающим предупреждением, может поощрить заблуждение, что история — просто порочный круг. Также примечательно, что ни одно из описываемых трёх бедствий не достигло завершения. Каждое продолжает нести воздаяние, по меньшей мере отчасти через закон непреднамеренных последствий, закон, с особенно безжалостной нешуточностью приложимый к Соединённым Штатам. Тем более это относится к Ираку с марта 2003 г.

Ироническим аккомпанементом добавляется далее элемент контрапункта: слова самого солнечного оптимиста, типичного нормативного либерала, истинного сторонника верховенства норм и правил в международном праве, Томаса Франка196.

Этот очерк сосредоточен, прежде всего, на академических работах относительно трёх вышеназванных событий. Я помню прямую критику со стороны Хилари Чарлзуорт развития международного правоведения через исследование «кризисов»197, и признаю себя виновным. Однако сама Чарлзуорт указывает, что «один из путей — это вновь сфокусировать международное право на проблемах структурной юстиции, поддерживающей повседневную жизнь. Как могло бы выглядеть международное право повседневности?»198. Одна из целей данного анализа будет состоять в том, чтобы постараться показать, как можно отстоять международные права человека и международную юстицию, включающую в себя права человека, понятые не как дискурс, в котором «упадочное видение общественного мира» служит «поддержанию самоуверенности правящего класса»199, но как продукт и катализатор реальной борьбы. Это — независимый взгляд на права человека, за который я выступлю позже в этой книге.

Не в последнюю очередь эта глава стремится подтвердить положение Майкла Байерза, размышлявшего в 2002 г. над предыдущим десятилетием насильственных мер против Ирака: «Хотя право обязательно является результатом и отражением политики, оно, однако, сохраняет специфику и сопротивляется краткосрочным переменам, что позволяет ему ограничивать внезапные перемены в соответствующей силе и внезапные перемены в политике, мотивированные последовательным сдвигом восприятия возможностей и частных интересов»200. Это особенно верно, если право является результатом и отражением не только силы, но и борьбы и сопротивления: то есть, не исключено, что само право сможет оказать сопротивление.

Вампиры

Международное право не просто деградировало, оно было также нарушено — но нарушено, судя по всему, с его собственным энтузиастическим участием. Три образца применения вооружённой силы — против Ирака, Сербии и, наконец, Афганистана — выглядят тремя актами в трагедии глубинного обмана, жутких отношений вампира и невесты между правом и властью. Эти три стадии могут быть описаны следующим образом. Сначала — заключение брака, когда право и власть, освобождённые окончанием «Холодной войны», казались настроенными на долгожданный счастливый союз; во-вторых, совращение, когда власть стремилась посягнуть на средства создания права, международный обычай; и третья, отвержение, когда власть, овладев правом, отвернулась и ушла прочь.

Антонио Кассезе, в качестве первой реакции на американский ответ на 11 сентября, опознал другую вампирскую особенность, воспроизводство вампиров через отравленный укус. «Итак, ответ на ужасную трагедию 11 сентября может привести к приемлемой правовой перемене в международном сообществе только в случае принятия разумных мер, в максимально возможной степени на коллективном основании, которые не входят в противоречие с общепринятыми принципами этого сообщества. Иначе откроется дорога установлению той анархии в международном сообществе, к которой так страстно стремились террористы»201. То есть, говоря более прямо, терроризм породил терроризм; его жертва, его заклятый враг, только и желает, оказывается, повторить цикл смерти и разрушений.

Немного базового международного права — революционный консерватизм

По одному вопросу этот очерк занимает решительно позитивистскую, базовую позицию — революционный консерватизм. Я имею в виду простые слова Устава ООН, взятые вместе с тяжко завоёванной государственной практикой и opinio juris относительно применения силы, «неотъемлемым» правом на самозащиту и особенно скользкой доктриной «упреждающей» самообороны202.

С 1945 г. недвусмысленным принципом международного права было, что Организация Объединённых Наций имеет, за одним строго ограниченным исключением, монополию на применение силы в международных отношениях. Это закреплено в статье 2.4 Устава ООН, которая запрещает «…угрозу силой или её применение как против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с Целями Объединённых Наций».

Все члены ООН строго связаны этой статьёй, ибо Устав ООН — обязательный договор. Действительно, ООН была основана ради предотвращения повторения ужасов Второй мировой войны.

Только Совет безопасности Организации Объединённых Наций, действуя во исполнение главы VII Устава, имеет право «…предпринимать такие действия воздушными, морскими или сухопутными силами, какие окажутся необходимыми для поддержания или восстановления международного мира и безопасности» (статья 42). Совет безопасности, как в случае Войны в Заливе, может делегировать осуществление такого акта государствам или группам государств. Но он должен сделать это явно и остаться ответственным.

Единственное исключение из этого принципа содержится в статье 51 Устава ООН: право на «самооборону, если произойдёт вооружённое нападение на Члена Организации». Обычное международное право, значительно предшествующее ООН203, проясняет, что самооборона уполномочивает только на меры, пропорциональные вооружённому нападению и необходимые для ответа на него. Этот принцип и статус доктрины самообороны как обычного права, независимого от Устава ООН, были подтверждены Международным судом в деле «Никарагуа против США» в 1986 г.204

[184] Freeman (1968) p. 722.

[185] Freeman (1968) p. 720.

[186] Блищенко (1991), сс. 135—136.

[187] Vyshinsky (1979).

[188] Tunkin (1974).

[189] Williams (1991).

[190] Carty (1986).

[192] Chandler (2002) p. 158.

[193] Quenivet (2005).

[194] Delcourt (2002) p. 214–215.

[195] Quenivet (2005) p. 577.

[196] Franck and Patel (1991), Franck (1999), Franck (2001).

[197] Charlesworth (2002).

[198] Charlesworth (2002) p. 391.

[199] Chandler (2002) p. 235, цитируя K. Malik, The Meaning of Race: Race, History and Culture in Western Society (London, Macmillan, 1996), p. 105.

[200] Byers (2002) p. 35.

[201] Cassese (2001) p. 1001.

[202] В первом издании своего «Международного права» (International Law, Oxford, Oxford University Press, 2001) Антонио Кассезе обозревает практику и opinio juris, и заключает: «В случае упреждающей самообороны более разумно рассматривать такие действия как запрещённые законом, притом что общеизвестно, что могут быть случаи, когда нарушение запрета может быть оправдано на моральном и политическом основании и сообщество, в конечном счёте, смирится с ним или вынесет снисходительный приговор» (p. 310–311). Во втором издании (2005) это на с. 362.

[203] См. Caroline case, 1837: 29 British and Foreign State Papers 1137–38, and 30 British and Foreign State Papers 195–6.

[204] Nicaragua Case (1986) ICJ Reports 14. См. также ответ Великобритании на вторжение в 1982 г. на Фолклендские (Мальдивские) острова как необходимый и пропорциональный акт самообороны — Byers, 2002a, p. 406.