Вырождение международного правового порядка? Реабилитация права и политических возможностей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Введение

Цель этой книги — поставить диагноз и дать предварительный прогноз в отношении нынешнего тупика международного права и международных отношений как до, так и после вторжения в Ирак и его оккупации. Международное право пребывало до 1989 г. в разделённом мире1, но тогдашние противоречия преобразовались менее чем за два десятилетия. Книга прослеживает парадоксы одновременного возрождения либерально-кантианских концепций международного права, неожиданного краха СССР, видимого апофеоза и в то же время страшнейшего кризиса прав человека. Я привожу доводы в пользу радикальной защиты реальных достижений системы ООН в период деколонизации — и содержательного взгляда на права человека.

Мой ответ на вопиющее беззаконие2 со стороны США и Великобритании при вторжении в Ирак и его оккупации (с 2003 г. по настоящее время3), которое не могло оказаться неожиданным после опыта первой Иракской войны, Косо́вы и Афганистана (см. главу 2 этой книги), нацелен на защиту прочных принципов международного права, развившихся со Второй мировой войны, которые я подробно исследую в главе 1. Я утверждаю, что эти принципы противостоят беззаконию не по своему высокому юридическому статусу, но поскольку они имеют определённое содержание — то есть, символическое, материальное содержание — рождённые в борьбе, как реальное человеческое достижение.

Эта книга поэтому предназначена осуществить радикальное, диалектическое новое прочтение международного права и прав человека.

Я пишу в контексте очевидного триумфа капитала — капиталистической системы — почти на всей территории планеты после краха — через загнивание и разложение — СССР в 1991 г. Часто эта ситуация описывалась как некая новая форма «глобализации» — термину этому часто приписывается чрезмерная объяснительная сила4. Недавнее определение, не хуже прочих в ракурсе моей критики, можно найти у Адама Гири в «Глобализации и законе» (Globalization and Law). Его «рабочее определение» следующее: «Этот термин описывает сложную и многообразную совокупность общественных, политических, экономических и культурных сил, взаимодействующих в глобальном масштабе»5. Но, конечно, это определение можно приложить к любому периоду человеческой истории; и уж точно — к девятнадцатому веку. Поэтому Гири уточняет, что термин описывает «…переход от колониальных империй „старой“ Европы к международному порядку, определённому в конце Второй мировой войны». По Гири, этот порядок характеризуется «…ограниченной гегемонией Америки и европейских и азиатских торговых блоков». Хотя произошла «формальная деколонизация», говорит он, всё ещё есть разрыв между развитыми и развивающимися странами. Также он ссылается на основание «мощных наднациональных агентств», занимающихся функционированием мировой экономики и правами человека.

В сноске он утверждает: «Важно отказаться от простого описания идеологических/региональных блоков или банального разделения на богатые и бедные страны, памятуя, что мировая экономика структурирована лежащим в основе неравенством власти и богатства»6.

Признавая ценность и радикальность подхода книги Гири в целом, я утверждаю, что фраза о «лежащем в основе неравенстве» упускает системный характер того, что происходит сейчас со всей планетой7. Мимоходом комментируя «Империю» Хардта и Негри8 и работу Делёза и Гаттари9, Гири, кажется, принимает представление, что общественное есть «не более чем выражение силы». Оно «…строится на взглядах Маркса, но не рассматривает все общественные отношения в терминах классовых интересов. Как теория глобальной власти, оно описывает функционирование сложной системы, нацеленной на собственное воспроизводство»10. Коротко говоря, я склонен сомневаться, что Маркс когда-либо видел все общественные отношения в терминах классового интереса.

Мой аргумент, с другой стороны, состоит в том, что именем для этой «сложной системы» является «капитализм», неизбежной особенностью которого является империализм. Я не предполагаю, однако, написать ещё один текст, стремящийся объяснить, почему победа капитала должна неизбежно привести к отказу от всякого радикального или системного ответа на угрозы, экологические и гуманитарные, порождённые неустанным стремлением капитала к росту и прибыли. Иначе говоря, я не присоединяюсь к растущему контингенту тех постмодернистских теоретиков, для которых «власть» не оставляет никакого места для коллективного сопротивления.

Конечно, здесь следует сказать, что подразумевается под «капиталом», а также «капитализмом» — системой, которой управляет непрерывное стремление капитала к самовозрастанию, в которой всякое общественное отношение, всякое интеллектуальное явление и всякое человеческое присвоение материального мира сводимы к деньгам. Я обращаю внимание, что ни один из этих терминов не обнаруживается в индексном указателе к книге Гири, а его глава по МВФ, ГАТТ и ВТО не упоминает о возможном существовании системы. Так что я могу оказаться на скользкой почве и должен, так или иначе, оправдаться.

На меня очень повлияли в этом отношении работа Кристофера Артура, и марксистской школы, последним представителем которой он является,— исследователей «подхода формы стоимости к „Капиталу“», пример которых — советский учёный 1920-х годов Исаак Рубин11. С точки зрения этой школы, с которой я согласен, капитал безжалостно стремится преобразовать, трансмутировать все действительные человеческие отношения, особенно защищённые понятиями прав человека, в абстрактную денежную «стоимость», которая является его единственной целью. Такое понимание, в моём представлении, есть единственный ключ к пониманию процессов в области международного права и международных отношений.

Этот подход весь проникнут философской структурой, основанной на Гегеле, Марксе и Адорно. Говоря словами Артура, Рубин «…подчёркивает, что все материально-технические экономические процессы совершаются в рамках определённых исторически специфичных общественных форм. Вещам, таким как товары, назначается общественная роль посредников производственных отношений»12. Это весьма отличается от подхода Пашуканиса, работа которого рассматривается в главе 1 этой книги.

В недавно вышедшей книге Артур написал главу «Призрак капитала» (The Spectre of Capital)13. Согласно Артуру, «стоимость — неестественная форма, которая цепляется, подобно вампиру, к труду и кормится от него»14. Объясняя содержание, которое он вкладывает в эту метафору, Артур исходит из понятия Роя Бхаскара о реальном отрицании или отсутствии, в противоположность «онтологической моновалентности, чисто положительному представлению действительности»15. То есть, если отсутствие (например, лишение прав человека) — реальный процесс, то, что стало отсутствующим через такой процесс, оставляет не просто «ничто», а «определённое ничто», «структурированное определённым процессом, который привёл к этому состоянию»16. Позицию Бхаскара лучше всего описать как «материализм эмерджентных сил»17, в ракурсе исследования Артуром «эмерджентных свойств определённого отсутствия потребительной стоимости», то есть отчуждения у людей пользования продуктами их труда в причудливом мире капитала. Как выразился Артур, «в сердце капитализма пустота… …Обращение товаров и денег как зримых материальных объектов поддерживает мир чистой формы»18.

Здесь он вступает в воображаемый мир Маркса — с его ссылками на «призрачную предметность», «чувственно-сверхчувственность», «загадочность» и тому подобное — и пиетета Жака Дерриды к призракам Маркса19. В энергичном отрывке Артур описывает смертельную пустоту в сердце капитала:

Артур также посвящает главу21 краху СССР. Он утверждает, что «…в Советском Союзе метаболизм капитала был разрушен без установления альтернативы; испытывая недостаток органической связи, система не могла выжить после того, как минули исключительные условия революционной мобилизации, террора и войны. СССР следует рассматривать как отрицание социализма внутри социализма…»22.

Центральная роль краха СССР — это также причина, по которой данная книга в значительной степени сосредотачивается на опыте бывшего Советского Союза и особенно России. Это, к тому же, область моих академических исследований. А также — что, возможно, заставило меня сосредоточиться на этом регионе,— наиболее взыскательная экспериментальная лаборатория по эффективности международного права и прав человека.

Артур разделяет боль Адорно за чрезвычайный вред, причинённый капиталом. Адорно заметил, что «всё ложно»23. Артур не разделяет пессимизма Адорно. Он заключает:

Я не мог бы сказать лучше. На самом деле, если эта книга только лишь побудит читателей изучить работу Артура, я был бы весьма доволен.

Ещё один радикальный взгляд на капитализм мы находим в книге Бадью «Апостол Павел», в первой главе «Современность Павла». Бадью настаивает, что современный мир далеко не столь сложен, как провозглашают те, кто желает обеспечить его увековечивание. Выполнено вдохновлённое Марксом предсказание: мир, наконец, сформирован, но как мировой рынок. Бадью выдвигает на первый план следующий парадокс: «…Во времена сделавшегося всеобщим рыночного обращения и иллюзий мгновенной культурной коммуникации повсюду множатся законы и регламенты, призванные запретить циркуляцию людей»25. Он добавляет:

Именно на этом основании Бадью разворачивает язвительное нападение на современную ортодоксию прав человека; я исследую его в одной из следующих глав.

Одна из целей этой книги — исследовать роль, которую права человека могут или должны играть в сопротивлении общественного труда, в его попытке «отрицать отрицание». И вновь Гири предоставляет хороший исходный пункт. Он утверждает, что к правам человека можно подходить как к «многообразию властных взаимоотношений» в отношениях между суверенитетом и властью27. Он обращается к понятию трёх поколений прав у Кареля Вашака28 и замечает, что третье поколение «прав солидарности» (или прав народов) есть юридические требования, которые функционируют политически, так что «трудно удивляться, что их артикуляция имеет некоторое отношение к борьбе против колониализма». Это, возможно, то, что он называет «состязательным характером» прав.

Однако, согласно моему положению, разработанному в этой книге, каждое из трёх поколений прав человека имело своё происхождение в революционной борьбе, и каждое поэтому имеет материальный, а не просто риторический характер. Поэтому, как и по многим другим причинам, я не согласился бы с Гири, когда он утверждает, что «мы можем теперь установить четвёртое поколение прав: права, которые оправдывают военное вмешательство во имя человечности»29. Вмешательство, как бы оно ни характеризовалось и каким бы благородным поводом не обосновывалось, никогда не было — и уж точно не является сейчас — частью борьбы отдельных лиц или общностей. Ранее я писал о французском вмешательстве в Руанде, которое предполагалось примером нового «права и долга»30. Недавние разоблачения поддерживают моё утверждение, что мотивация этой практики, как и всех ей подобных, была просто цинична.

Эта книга также приводит доводы в пользу политических возможностей. Я согласен со Славоем Жижеком, что «…политика не может быть сведена на уровень вмешательств в русле прагматической стратегии. В радикальном политическом акте ломается оппозиция между „безумным“ разрушительным жестом и стратегическим политическим решением»31. Это разъяснение важно, поскольку для меня права человека есть именно те скандальные разрывы с существующими ранее способами общественного существования, которые возникли в контексте великих исторических событий, Французской революции, Российской революции и борьбы за деколонизацию 1960-х. Права человека наполняются содержанием и возвращают себе значимость через общественную борьбу. Они — существенная часть политической возможности. Жижек добавляет: «Дело не просто в том, что, будучи всецело вовлечены в политический проект, мы готовы поставить всё, включая свои жизни, на кон ради него, но, скорее, в том, что только такой „невозможный“, чисто затратный жест может изменить сами координаты того, что является стратегически возможным в исторической ситуации». Он добавляет: «…акт — „выходящее за рамки“, трансстратегическое вмешательство, которое пересматривает правила и границы существующего порядка»32.

Глава 1 играет несколько важных ролей в позиционировании аргументов книги. Для меня самым важным достижением Организации Объединённых Наций было — вопреки ей самой — решительное утверждение права народов на самоопределение, сначала как принципа, а затем как права в международных отношениях. Теперь оно признано Международным судом как jus cogens, общее международное право, обязательное для всех государств. Это достижение во многом было обязано бывшему СССР и его союзникам, и восходило к теоретическим и практическим свершениям В. И. Ленина; но совершенно парадоксальным образом. Чтобы проследить преобразование советского международного права в воплощение позитивизма, я анализирую работу Евгения Пашуканиса; и это продолжает мои дебаты — которые уже принесли реальные плоды — с Чайной Мьевилем и его выдающейся попыткой выработать марксистскую теорию международного права. Моё расхождение с ним касается не только, как он признаёт, наших очень разнящихся взглядов на права человека и даже правовые нормы; но также и значения советского понимания международного права во время Пашуканиса и позже, в сопоставлении с советской поддержкой национально-освободительных движений. В главе 2 я анализирую очевидную деградацию международного права на примере политики Соединённых Штатов и Великобритании в войнах с 1990 г., конца «Холодной войны», в Ираке, Сербии и Афганистане, через исследования ведущих специалистов по международному праву, а также энергичную критику прав человека со стороны специалиста по международным отношениям Дэвида Чандлера. Это рассмотрение позволяет мне изложить мои главные тезисы.

В главе 3 я обозреваю специальную литературу по Иракской войне 2003 г. до настоящего времени, не просто её незаконность, по которой есть широкий консенсус, но также и предлоги, выставленные Великобританией и США для вторжения в Ирак без санкции Совета безопасности ООН. Я также объясняю, почему против Тони Блэра и его коллег должны быть произведено расследование на предмет военных преступлений. Это подводит меня в главе 4 непосредственно к вызову не только международному праву, но и к «автономным режимам» (Мартти Коскенниеми) гуманитарного права и права прав человека. Имеет ли первое приоритет над последними в условиях вооружённого конфликта; действительно ли механизмы прав человека способны адекватно функционировать в условиях применения силы? Я исследую опыт России в Чечне — я был непосредственно вовлечён в передачу дел в Страсбургский суд — и завершаю рассмотрением перспектив обжалования нарушений со стороны Великобритании.

Глава 5 критически рассматривает работу одного из наиболее острых критиков международного права, Сьюзен Маркс. Её новаторская работа приводит меня к критике философа, к которому я испытываю уважение и приязнь, Юргена Хабермаса. Я утверждаю, что его постмарксистская попытка теоретического и практического согласования есть сама по себе пагубная идеология, в смысле затемнения конфликта в сердце международного порядка.

Здесь я разъясняю собственную позицию по международному праву и правам человека, предпринимая необходимый следующий шаг от аргументов главы 1. Глава 6 включает мою собственную попытку выработать «содержательный», аристотелевский — под чем я подразумеваю марксистский — взгляд на права человека, в изрядной степени основанный на аргументации, которую я представляю в отношении происхождения в теории и на практике ключевого права ООНовской системы и «третьего поколения» прав человека. Я делаю это через собственное систематическое — дидактическое — столкновение с ведущим современным аристотелевцем, Аласдером Макинтайром. Я начинаю, конечно, с его книги «После добродетели»33, содержащей отрывок, цитируемой ныне как пример «нигилизма в отношении прав человека». На самом деле, за два года до её публикации Макинтайр прочитал лекцию, в которой объявил:

Представив собственную позицию, я рассматриваю некоторыми других современных критиков прав человека.

Глава 7 спорит с двумя ведущими современными исследователями, представившими особенно резкие вызовы дискурсу и практике прав человека, Славоем Жижеком и Аленом Бадью. Однако моя критика не ведёт меня к бездумному отбрасыванию аргументов. Напротив, их радикальные предложения разрабатываются для восстановления политической возможности. Именно в обновлении политики права человека, в моём прочтении, также вновь обретают свой скандальный символический резонанс и материальность. Глава 8, с другой стороны, расследует гораздо более дружественно — на первый взгляд — двух критиков прав человека, Костаса Дузинаса и Колина Перрина. Однако, моё прочтение их работы, и так весьма интересной и важной, имеет более острую грань. По моему мнению, ни один из этих исследователей не ведёт тему прав человека никуда, кроме тупика. Последний теоретический «поворот» Дузинаса особенно удивителен.

Это приводит меня в главе 9 к углублению критики методологического индивидуализма в теории прав человека, и в особенности прав меньшинств. Как и в других, в этой главе я представляюсь как последователь не только марксизма, но также и раннего критического реализма Роя Бхаскара. Цель моей критики — широко распространенное нежелание специалистов по правам человека признавать существование групп и групповых прав.

Глава 10 обращается к другому измерению борьбы вокруг содержания прав человека, особенно уместному в Великобритании. Мой предмет интереса здесь — социально-экономические права и чрезвычайная аллергия на них, обнаруживающаяся в мире Общего права. В то же время, я утверждаю, что мой содержательный, исторический взгляд восстанавливает это часто пренебрегаемое «второе поколение» прав на их надлежащем месте в согласии с гражданскими и политическими правами, закреплёнными во французской Декларации 1789 г. Права меньшинства — ещё одно актуальное и высоко политизированное измерение прав человека и международного права. Именно здесь привлечение политологии становится необходимым.

[1] Cassese (2005).

[2] См. «Би-би-си», 16 сентября 2004 г., «Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан рассказал „Би-би-си“, что возглавляемое США вторжение в Ирак — незаконный акт, нарушающий Устав ООН» (http://news.bbc.co.uk/l/hi/world/middle_east/3661134.stm).

[3] Полный отчёт см.: Sands, Philippe (2006).

[4] Из сотен источником см.: Baylis and Smith (2004), Wolf (2005), Aart Scholte (2005).

[5] Gearey (2005) p. 2.

[6] Gearey (2005) p. 23.

[7] Превосходную критику «теории глобализации» см. в: Rosenberg (2002). Розенберг анализирует тяжкую интеллектуальную путаницу, препятствующую ясному пониманию современного мира, и показывает, как эта путаница, в конечном счёте, обрекает теоретиков глобализации на странную, идеалистическую позицию: чем яснее они пытаются сформулировать свои аргументы, тем более сомнительными и уклончивыми те становятся, приводя в лучшем случае к интеллектуальному эквиваленту архитектурного безумия. А замечательно проницательный теоретический подход см. в: Wallerstein (2004).

[8] Хардт М., Негри А. (2004).

[9] Deleuze and Guattari (2004).

[10] Gearey (2005) p. 13.

[11] Rubin (1928).

[12] Arthur (2004) p. 11.

[13] Arthur (2004) p. 153.

[14] Arthur (2004) p. 157.

[15] Bhaskar (1993) Chapter 2.

[16] Arthur (2004) p. 160.

[17] Bhaskar (1993) p. 397.

[18] Arthur (2004) p. 167.

[19] Деррида (2006).

[21] Arthur (2004), Chapter Ten, ‘A Clock Without a Spring: Epitaph for the USSR’.

[22] Arthur (2004) p. 222.

[23] Adorno (1978) p. 50.

[25] Бадью (1999), с. 11.

[27] Gearey (2005) p. 13.

[28] Vasak (1977).

[29] Gearey (2005) p. 14.

[30] Bowring (1995).

[31] Žižek (2004a) p. 510.

[32] Žižek (2004a) p. 511.

[33] Макинтайр (2000).