— Да, но ещё и… — он указывает на себя большим пальцем. — Сирота. Так что ты, можно сказать, попала в точку.
— О, я задаю худшие вопросы.
— Ну, хотя бы не назвала меня сироткой Энни.
— Боже, это ужасно.
— Рыжие волосы и несчастная судьба, — говорит он, пиная сугроб. — Дети бывают жестоки.
— Вот это уже слишком.
— Признай, ты ведь уже подумывала об этом, — подмигивает он.
И это подмигивание сразу выбивает меня из колеи.
На этой волне я вдруг спрашиваю у него:
— Значит, ты смотришь на мои губы?
Флиртовать с «врагом» нельзя… но всё-таки…
— Всегда, Бёрди Мэй, — его голос звучит низко и обжигающе.
Я краснею так, что это уже не скрыть ни под шарфом, ни под снежным сугробом.
— Так ты хочешь, чтобы я села на колени к твоему другу? — продолжаю я, меняя тему.
Николас смеётся.
— Тим безобидный. Он в этой роли уже лет тридцать.
— Сначала Рик, теперь Тим. Ты что, со всеми Сантами в городе дружишь?
Он на секунду замолкает, и его осанка меняется: плечи напрягаются, шаги становятся твёрже, взгляд застывает, как у оленя, готового броситься под машину.
Мне это не нравится, но откуда-то внутри я всё равно ощущаю, как холод проходит через все мои слои одежды.
— Не со всеми Сантами, — говорит он медленно.
И даже старается казаться спокойным, но это плохо ему удаётся.
Я не могу не поддеть:
— Ах, понятно. Просто боишься Санту, верно?
— Нет… — протягивает он, а уголок его рта приподнимается в ленивой улыбке. — Я не боюсь Санту, Бёрди Мэй.
— Конечно, нет, — усмехаюсь я. — Хотя я тебя понимаю. Мужчина с загадочным мешком и скрипучими сапогами, шляющийся за тобой по ночам, и заявления о том, что он видит тебя во сне…
Николас смеётся, а я тихонько подшучиваю, чувствуя, как холодно становится на улице, но тепло внутри.
Ник смеётся, отклоняясь назад, словно смех полностью поглощает его. Я замечаю, как при этом двигается его грудь. Но уже через мгновение кажется, что он не рад этой вспышке веселья, как будто тяжесть его презрения к Санте должна подавлять любую радость. Однако не в этот раз. Он едва ли cам не превращается в хохочущего Санту.
Когда смех затихает, он прикусывает нижнюю губу, делает вдох и выдох, а потом молча пинает носком ботинка снег перед собой, словно стеснительный мальчишка, который не знает, куда выплеснуть свою энергию.
— Ты могла бы писать ужасы, — говорит он.
— Подумаю об этом. А теперь скажи, что с тобой не так? Почему Санта вызывает у тебя такие странные эмоции?