Хозяин поднялся, вытянулся во весь свой огромный рост и запел оглушительным басом:
По-прежнему в избе время от времени появлялись солдаты и, оглядевшись, кто несмело, кто увереннее, подходили к столу.
Продолжая петь, хозяин каждому наливал самогон в граненый стаканчик и отрезал ломоть сала.
— Старая песня, — сказал Гришин, когда хозяин замолк.
— В императорской гвардии пели, — отрапортовал хозяин. — В одна тысяча девятьсот пятнадцатом. В Санкт-Петербурге.
— Неужели вы и в царской гвардии служили?
— А як же. — Хозяин еще больше вытянулся, отер усы и опрокинул стаканчик.
— Долго ты був… с таточком? — тихонько спросила Ядвига.
Курка молчал, но перестал улыбаться и насупился.
Гришину не в первый раз стало жаль Ядвигу, и он повторил вопрос:
— Сколько с отцом прожил?
— До сорок первого. В июле его сосной придавило, и сразу… А я удрал на фронт.
Все помолчали.
— А може, спать лягим? — предложил хозяин.
Совсем стемнело. Гришин постелил шинель и улегся на лавке у окна, Курка — на другой лавке. Ядвига забралась на печь. Солдаты все заходили и заходили. Темнело, и фигуры их становились почти неразличимыми. Потом они стали совсем не видны в темноте, плотной от человеческих дыханий и тумана, заползающего с поля. Только слышался время от времени топот сапог и жестяной шелест пропитавшихся влагой плащ-палаток.
Засыпая, Гришин плотнее закутался в рядно.
Во сне Гришин почувствовал тревогу от прерывистого шепота. Он насильно открыл глаза, как делаешь, пытаясь прогнать дурной сон. Но шепот звучал по-прежнему, задыхающийся, невнятный, странный оттого, что казалось, будто он слышится сверху, из темной пустоты.
Не сразу Гришин сообразил: это Ядвига лежит на печи и шепчет, зовет, почти заклинает Курку:
— Хедь до мене, децко мое, децинко. Татусю юж ушел, никто не услышит. Ты лезь на печку, не бойся. Ничего не бойся, децинко мое.
— Молчи!.. Отстань… — отвечал Курка также еле слышно, голосом испуганным, хриплым, вздрагивающим, будто он плакал. — Не смей! Отстань!
Он повторял «не смей», «отстань», как мог бы сказать «сгинь» верующий, которому примерещилась нечистая сила.
Ядвига словно не слышала. Шепот ее лился сквозь темноту вниз, как ручей, — вздрагивающий, обволакивающий, одновременно слабый и всесильный.
— Иди скорей! — шептала Ядвига. — Ты не думай, мне это не нужно. Анджей говорил: «Льдинко мое». Говорил: «Била, як снег, и холодна, як снег». Он меня целовал, а я думала — скорей бы уж. Иди, иди, децинко мое, любо мое кохано.
— Отстань! — хрипло повторял Курка.
Теперь казалось, что Ядвига говорит не Курке, а самой себе. Будто что-то растаяло в ней, как тает ледник, и льется поток — сквозь темноту, сверху вниз, — способный пробить сердце.
Она говорила:
— Я потому и не понесла, что холодная була. А до тебя я ласковая, коханый мой. Ты иди до мене, а то погибнешь без этого. Родился и погибнешь так, как Зося, которую Бандера сгубив.
— Отстань, — повторял Курка. — Заладила: «убьют», «погибнешь».
— И татусю не ве́рнется, я знаю, и коняка наша, — быстро-быстро шептала Ядвига. — И все будет мертво.
Курка подбежал к дверям и распахнул их, сперва первые — в сени, потом вторые — на улицу. Изба осветилась тусклым светом. Из темноты выступили печь, стол, где поблескивала пустая сулея, лавки вдоль стен.