Может быть, в первый момент Плывунов испугался Карвялиса; он прижался к беленной известью стене и говорил оправдывающимся голосом:
— Конечно, тысяча шестьсот — очень мало. Я сознаю. Но тема неплановая. Принесет миллионную экономию, а пока приходится выкраивать правдами и неправдами. Вы тоже должны сознавать!..
— «Сознаю», «сознавать»! — кричал Карвялис, не давая Плывунову договорить. Его почему-то раздражало и это слово, и то, что у «начальничка» на щеках был пушок, будто он еще не брился. — Я «сознавай», а вы на моем горбу к премии… Возьму и подамся из лаборатории к чертям собачьим!..
Плывунов вдруг заметил, что измазался известкой, устыдился этого и нелепой своей испуганной позы, покраснел и, уже наступая на Карвялиса, тоже повысил голос:
— И проваливай!
— «Проваливай»!? — тихо повторил Карвялис, круто повернулся и зашагал к выходу.
Наутро он подал заявление об уходе.
Чугирев, завкадрами комбината, попробовал уговорить его:
— Работник вы соответственный, с авторитетом и в возрасте, а ведете себя, извините, как дите…
— А если мне домой надо, — упрямо, сказал Карвялис первое, что пришло на ум.
— Успеется. В январе отпуск.
— Может, и не успею.
Захотелось курить, Карвялис протянул руку к левому нагрудному карману спецовки, где лежала пачка «Беломора», но папирос не взял и провел языком по, пересохшим губам.
— Сердце? — другим, сочувственным тоном спросил Чугирев.
Карвялис промолчал.
Завкадрами откинулся на спинку жесткого кресла, хрипловато вздохнул, приоткрыв рот и прислушиваясь к самому себе, как на приеме у врача. Сохраняя на лице болезненное выражение, он выпрямился и написал: «В приказ. Рассчитать». Спросил еще:
— А вы откуда?
— Из Литвы, город Вильнюс.
— Родные там?
Карвялис кивнул, думая только о том, как бы поскорее выйти и закурить.
— Вильнюс… Литва… — завкадрами по привычке записал эти данные. — Ну что ж, оформляйся… Между прочим, моя такая должность — выправлять. Человека закрутило — то ему желательно, это желательно. Обязан я выправить?! А тебя не выправляю. Ступай на все четыре стороны.
В общежитии Карвялис прежде всего уложил вещи — костюм, белье, рубашки, аккуратно пересчитал деньги, по-дорожному застегнул внутренний карман пиджака английской булавкой и сел на койку. Вдруг ему и в самом деле показалось необходимым побывать, там, в том месте, которое другие называют ничего ему до сих пор не говорившим словом — «дома».
С ним бывало и раньше: сболтнет, а после, из упрямства, выполняет сказанное. Но сейчас дело обстояло как-то сложнее.
Близких в Литве у него не осталось. Увезли его оттуда восьми лет, тяжело больным; выздоровев, он все перезабыл, вспоминал Вильнюс, разве когда заполнял анкеты. А вот бросал хорошую работу и ехал туда.
Теперь уж он твердо знал, что поедет. Не знал только — почему и зачем…
Синцова, комендантша, приняла одеяло, постельное белье, спросила:
— Когда освобождаете, Казимир Францевич?
— Поезд в пять.
— Остапчука, что ли, переселим?.. Пойти кликнуть…
— Успеешь.