Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Это неправда. Джон. Почему же ты молчишь? Скажи, что это неправда! Слышишь?

Но я продолжал молчать. Легко отвергать ложь, когда она не во славу и тебя поносят почем зря. Я бы с радостью отмел эти чудовищные нагромождения лжи и абсурда, а Мэри Сазерлэнд также весело бы мне поверила. Но не напрасно Холмс провел со мной вчера беседу на ночь. Он так безжалостно обстоятельно изложил все наши непростые обстоятельства. Черт возьми, хотел бы я хоть раз услышать о простых! Тем более что одного только отвержения напраслины оказалось бы мало. Нельзя было остановиться посреди дороги. Дороги к церкви. Невесту, только что восстановившую из пепла реноме жениха, как понесшую лань, остановило бы уже только падение на всем скаку с откоса в реку. А я не хотел, чтобы с нею случилось падение. «Я не таков, Мэри, всё это глупости… Но я не женюсь на тебе». Так, что ли? Страх утраты свободы тоже не дремал, и за ночь я дошел до такого состояния, что в выборе между церковью и Нью-Гейтом почти не видел разницы. Да, это больно и безумно стыдно. Но этот позор необходимо пережить. Вытерпеть. Так нужно. Ведь я мужчина и должен, обязан быть стойким и терпеливым. Иногда это означает сносить подобное молча.

Я не видел ее лица, потому что едва ли не с начала отповеди хмуро смотрел себе под ноги. И потому мне немного легче рассказывать. Но в ее голосе угадывались сдерживаемые рыдания, и я, как и все, наверное, больше всего боялся, что она горько расплачется прямо здесь. И всё же ей хватило сил оставить свое горе при себе и не смущать присутствующих. Один горестный всхлип, быстрый, но отнюдь не легкий топот ног – и Мэри Сазерлэнд, не попрощавшись, покинула нас.

Несколько секунд стояла абсолютная тишина.

– Бедная девочка… – Миссис Уиндибенк, сама тактичность, мудро разрядила обстановку. – Ну, ничего. Пройдет. Она еще слишком молода, чтобы переживать по-настоящему глубоко. Ну-с, мистер Холмс, приступим?

– Прошу поверить, сударыня, – заявил Холмс, – в том, что всё вышло так неловко, нет моей вины. Ваши появления совпали по ужасной и глупой случайности. Или не совпали?

– Нет. Я действительно не знала, что Мэри угораздит прийти именно сюда. Она только сообщила, что собирается обратиться к частному сыщику. Ужасно неприятно получилось, что она нашла тут вашего помощника.

– Вот именно. Элементарно… м-м-м… неудобно.

Моя роль сыграна до конца, и миссис Уиндибенк опять не обращает на меня ни малейшего внимания, впрочем как и на собственного мужа. Осталось последнее – расчеты, и ее лицо обращено к тому, с кем у нее подходят к завершению деловые отношения.

– Благодарю вас, мистер Холмс. Скажу вам откровенно, я полностью удовлетворена тем, как прошло наше сотрудничество. Качество услуг и цена, на мой взгляд, абсолютно соответствуют вашей репутации.

– Пора бы завести, наверное, книгу отзывов, – шутливо заметил в ответ Холмс.

– Во всяком случае, на мой можете вполне рассчитывать. Обещаю рекомендовать вас всем своим знакомым.

Они ушли, и мы остались одни. Мне не хотелось ни о чем говорить. Миссис Хадсон, проводив спину мистера Уиндибенка неодобрительным взглядом, занялась по просьбе Холмса чаем.

– Я предупреждал вас, Ватсон, что будет непросто.

– Да уж. Изобразили вы меня с душой. После такой характеристики хочется повеситься.

– Повесьте-ка лучше свой сюртук. Вы вчера в сердцах позабыли его на спинке кресла. Миссис Хадсон хотела сама прибрать за вами, но я урезонил ее тем, что урок дисциплины вам не повредит. Не время раскисать, мой друг. Усвойте уже, наконец, что за славу придется заплатить еще не раз.

С тех пор прошло больше недели. Мне так хотелось побыстрее забыть об этой истории, что я не мог заставить себя дописать ее окончание в дневнике. Однако я ошибся, ибо то еще не был финал. Подлинное завершение случилось в этом месяце, с выходом очередного номера всё того же треклятого журнала. Явившись одновременно и укоризненным напоминанием, и, как ни странно, до некоторой степени утешением, оно придало мне сил быть честным с собою и собственной памятью и довести дело, по крайней мере на бумаге, до конца, поведав обо всех участниках этого печального случая без прикрас.

Как уже, наверное, догадался читатель, упомянутое напоминание не замедлило явиться из тех же уст. Но на сей раз я был полностью, без оговорок на стороне Дойла. И хоть негодяйские функции оказались переложены на невзрачного мистера Уиндибенка, которому автор даже не посчитал нужным изменить фамилию, я не смог сдержать злорадства, когда читал рассказ. Супружеская чета получила по заслугам. Несомненно, и миссис Уиндибенк кусала губы от ярости, ибо не могла не узнать в поведении книжного мужа собственное бесстыдство. Ну а для Мэри, если заблуждение всё еще удерживало ее в своих липких пальцах, это откровение обязано было послужить последним толчком к обретению свободы, с той только разницей, что, в отличие от моей свободы, ее освобождение от рабских пут церберов родителей подразумевало заключение брачного союза. Но еще прежде радости от пришедшего возмездия я испытал трепет, когда перед прочтением увидел название и с упавшим сердцем решил, что Дойл открыл свое истинное лицо и теперь-то во всех красках опишет мое унизительное падение. «Усыновление личности»! Но пригляделся и с облегчением увидел, что рассказ назывался чуточку иначе: «Установление личности». То-то же. Так-то лучше.

Глава двадцать девятая. Предвосхищение похищения, или Преступление во благо

9 декабря 1891 г.

Год завершался на бравурной ноте, близилось Рождество. Наша слава росла не по дням, а по часам, и я с тревогой гадал, достигла ли она зенита или ее пик еще впереди? Вот ведь как! Еще не так давно в мечтах я представлял себе, с каким наслаждением мы будем пожинать ее плоды. Холмс именно так и делает – пользуется вовсю. Я же снедаем дурными предчувствиями и ужасающей неловкостью. Сердце не на месте и не может выбрать между жизнью и мечтами. Наверное, я слишком привык к четкому разграничению между одним и другим, а потому оказался не готов к их слиянию и теперь настороженно наблюдаю, как повседневность превращается в бесконечное исполнение самых честолюбивых желаний.

Что любопытно, миссис Хадсон, как мне кажется, гораздо теплее относится к моей прочно установившейся сконфуженной скованности, чем к здоровому во всех отношениях оптимизму Холмса. Это странно. Неужели ее душе ближе скромные авторы героических биографий, нежели сами герои? С особенным неодобрением она отнеслась к стараниям Холмса добиться полного соответствия тем чертам его образа, что вызвали у публики наибольшее расположение. Как-то он предположил, что наши клиенты ведут себя менее доверчиво, чем следовало бы, из-за того, что вопреки ожиданиям не обнаруживают у нас колб, пробирок и прочих бутылок, наполненных шипящими и вонючими жидкостями. На следующий же день всё необходимое оборудование было закуплено и расставлено в тщательном беспорядке. Миссис Хадсон укоризненно заметила Холмсу, что это оборудование гораздо органичнее смотрелось бы в его комнате, а не в гостиной, но всё же уступила, а еще через неделю мой друг осмелился для большего эффекта налить в одну из пробирок подкрашенной воды. Зрелище восхитило нас до такой степени, что и все остальные емкости мы наполнили тем же способом, так что отныне наше оборудование переливается всеми цветами радуги, то есть выглядит самым что ни на есть химическим образом. Но Холмсу и этого показалось мало. Не сумев получить от меня внятного ответа, что такое бисульфат бария, он признался мне в своей тайной мечте. Она заключается в том, что этот дивный химический продукт, упомянутый, оказывается, мною в «Установлении личности» и завороживший его своим замысловатым названием, однажды появится хотя бы в одной из его пробирок.

Вообще в моем творчестве, с которым я понемногу сроднился до такой степени, что перестал использовать кавычки, эти чертовы опыты упоминаются слишком неизменно, чтобы Холмс не заразился активностью. Мне трудно судить о ее результатах, так как я сам имею слишком смутное представление о предмете. Во всяком случае, определенное сходство прослеживается: в рассказах Холмс в таких опытах находит какие-то элементы и соединения, и мы с миссис Хадсон теперь после его стараний действительно находим повсюду разные элементы. Элементы оборудования и всевозможных предметов мебели, разбросанные повсюду после взрыва. Кое-что ухитряется долететь даже до кухни. Миссис Хадсон как-то проговорилась, что с тоской в душе ждет, когда же ему это надоест, так как у нее сложилось впечатление, будто Холмс очень специфически воспринимает химию, связывая эту многообразную и непростую науку непременно со взрывами, грохотом или в крайнем случае с пожаром. Так что она теперь всё время начеку и попросила и меня тоже не ослаблять внимание.

Опыты иного рода, тоже недавно вошедшие в нашу жизнь благодаря Холмсу, относятся к музыке. Вернее, к способности человеческих ушей и связанных с ними нервов переносить звуки, извлекаемые из музыкальных инструментов. Холмс на полученные от Уиндибенков средства купил у какого-то уличного торговца скрипку и вернулся чрезвычайно довольный, так как продавец заверил его, что ему повезло приобрести за смешную цену по сути сразу две скрипки в одной, потому что изготовивший ее знаменитый мастер Страдамати ухитрился вместить в свой инструмент двойной набор полезных свойств и функций. Не знаю, что имелось в виду, но смычок у нее один (попросить второй Холмс, по его признанию, не догадался) и струн, кажется, столько же, сколько у обычной скрипки. Холмс заперся у себя и с энтузиазмом взялся за одну из сонат Брамса (какую именно, было сложно разобрать, так как он впервые в жизни взял в руки инструмент). Его выбор был обусловлен опять же моей неосторожностью. В «Союзе рыжих» я бездумно вложил в его уста изречение о том, что немецкая музыка богата глубокими мыслями. Нет, я не отказываюсь от этих слов, раз уж им суждено стать моими. Не мне упрекать старика Брамса в недостаточной или чрезмерной глубине его мыслей, однако так уж вышло, что исполнение Холмса донесло до миссис Хадсон самые неожиданные из них. Факт покупки скрипки обошел ее внимание стороной, и уже через десять минут после начала экзерсисов она постучалась к Холмсу в комнату с просьбой, чтобы он помог ей выпихнуть шваброй из дымохода рожающую кошку, уверяя, что не выдержит ее душераздирающих завываний. Только когда он вышел к ней как настоящий скрипач, держа инструмент зажатым подмышкой и небрежно помахивая смычком, она осеклась на полуслове и едва не уронила швабру, осознав наконец свою чудовищную бестактность. Холмс, увидев швабру, не удержался и пошутил на сей счет, что возвышенные вещи наша хозяйка воспринимает слишком буквально, а потому пытается тянуться к прекрасному тем же способом, что добирается до паутины на потолке.

После этого она не открывала рта целый день и только вечером призналась мне, что ждет не дождется, когда же Холмс превзойдет Паганини. Я восхитился, что столь критично смотрящий на вещи человек так верит в безграничные способности моего друга. Оказалось, действительно верит, но довольно-таки своеобразно. Она убеждена, что Холмсу вполне по силам, в отличие от великого итальянца, оборвать абсолютно все струны и вдобавок для надежности еще и отломать гриф. Эта вера вкупе с осознанием, что на нового Страдамати у нас нескоро найдутся средства, поддерживает в ней робкую надежду на лучшие времена.

Мне же от нее достаются упреки за неосмотрительную литературную фантазию. В ответ на мое замечание, что рвение Холмса освоить игру в не совсем уже юном возрасте достойно самой горячей похвалы, она возразила, что он и не думает учиться, уверившись, что и так совсем недурно выходит.

– Думаю, дорогой доктор, полагаться на то, что когда-нибудь ваш друг перенесет свою пронзительную технику в самый удаленный отсюда концертный зал, не стоит, – заключила она. – Остается только надеяться, что эти два увлечения мистера Холмса однажды сойдутся по случайности вместе и очередная попытка получить бисульфат бария разнесет, наконец, голосистого Страдамати на кусочки. Стыдно признаться, но порой мне хочется поучаствовать в возникновении такой случайности.

– Вы несправедливы, – попытался я вразумить ее хоть немного. – Если немецкая музыка и впрямь богата мыслями, разве не будет правильным использовать ее как этакое пособие по углублению способностей ума? Уже само это намерение я лично нахожу первой глубокой мыслью, почерпнутой у достойных в большинстве своем немецких композиторов еще до ознакомления с их творчеством.

– Я понимаю вас, доктор. Мистер Холмс хватается за любую возможность научиться тому, что делает. И это разумно. Его сокровенная мечта – освоить ремесло сыщика, которым он пытается заниматься уже давно. То есть чтобы еще и получалось. Боюсь только, он хочет позаимствовать где угодно не просто мысли. Его надежды простираются дальше. Он рассчитывает, что партитуры передадут ему само мышление.

Я не стал спорить с этим недалеким утверждением, тем более что сама жизнь доказывает его безосновательность. Клиенты текут к нам рекой, а вчера нам поручили, пожалуй, самый странный на моей памяти заказ. В то же время это дело может оказаться самым громким и дорого оплачиваемым. Графиня Моркар принадлежит к персонам, чья жизнь протекает не просто хорошо. При всем желании обойти вниманием ее великолепное существование, газеты просто не позволят остаться невеждой в этом вопросе. Информация о всевозможных способах ее времяпрепровождения с завидной регулярностью попадает на полосы отнюдь не последних изданий. Поэтому о карбункуле нетипичного синеватого цвета мы, как и многие в Лондоне, порядком наслышаны. Графиня уделила столько времени его рекламе, появляясь с ним в самых блестящих местах, что добилась своего. Преступники устроили на него самую настоящую охоту. Во всяком случае, один из них. Об этом нам поведал личный секретарь ее светлости, для которого вопрос сохранности камня обернулся столь же личной головной болью.