Люби Россию в непогоду [сборник]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таковы две ипостаси патриотизма. И если первая, имеющая в своей основе фактор вполне материальный, природный, средство гарантированного добывания пищи, собственность, как таковая, есть, по сути своей, тот же инстинкт, который заставляет хищника охранять свои охотничьи угодья, то вторая ипостась патриотизма предполагает историческую и эмоциональную память, что делает ее явлением высокого культурного порядка. Именно этот культурно-исторический фактор сыграл огромную роль в Чеченской войне, превратив ее для всей Чечни в войну Отечественную, поскольку каждый чеченец поименно помнит предков своих до двенадцатого колена, тогда как мы, русские, не только не обладаем исторической памятью, но тогда просто не понимали, за что нам приходится умирать на этой странной войне.

Эти две формы русского патриотизма, как в зеркале, отражают две культуры России, которым Октябрьский переворот 17-го года не дал возможности слиться в одну, в единый материк общенациональной культуры. Первая официально именуется христианско-деревенской, вторая — дворянско-городской: кровавая схватка меж ними за господство и есть гражданская война. Все, известные нам гражданские войны есть столкновение двух различных культур одного народа, потому-то они и называются гражданскими.

Но вернемся к двум параллельным культурам России: христианско-деревенской и — дворянско-городской. Их различие заключалось не только в уровне образованности, но и в степени эмоционального развития, существенно большего у горожан, чему способствовала сама культурная среда: театры, библиотеки, концертные залы, музеи, исторические места, ухоженные кладбища зачастую с весьма известными могилами, музыкальные салоны, клубы, благотворительные общества, балы, званые вечера и т. д. и т. п. Этого культурно-просветительного набора деревня, естественно, не имела, чем, кстати, объясняется трудное восприятие истории крестьянскими детьми. В деревнях не было ни исторической памяти, ни исторических памятников, тогда как каждый житель даже скромного Углича мог показать, где именно зарезали несчастного царевича Димитрия: я уж не говорю о новгородцах, псковичах или смолянах. Тысячелетняя история России разлита по ее городам, но отнюдь не по весям, почему вся культурная база в деревне сосредотачивалась в церкви.

Надо сказать, что церковь осознавала свою просветительскую роль и весьма преуспела в этом направлении. Храмы на Руси вплоть до казарменного решения Николая Первого строились только по индивидуальным проектам, привязываясь как к местности, так и к материалу, и каждое культовое здание было произведением архитектуры. Оно служило жителям окрестных деревень первым и единственным приобщением к настоящему искусству, тем более, что внутри практически любой церкви их ожидало пышное театральное действо, прекрасное пение, удивительная живопись, тщательно продуманный интерьер, отработанная столетиями, по сути, балетная пластика и необычная, распевная речь священника на чарующе непонятном языке. И это послужило основной причиной, почему по воскресеньям и церковным датам прихожане ходили в церковь только в самой парадной одежде. Души их были подготовлены к празднеству необыкновенной красотой антуража, и молитва священнослужителя падала на благодатную, уже вспаханную почву.

Совершенно по иному церковь воспринималась в городе. Во-первых, церквей в городах было более, чем достаточно, почему они и не воспринимались горожанами, как «храмы искусства». Во-вторых, если крестьянский труд был консервативно-однообразным — сын пахал точно так же, как дед и отец — то труд горожанина зависел от потребностей города, почему и не мог законсервироваться раз и навсегда. Это делало жителей городов более активными, более приспособленными к изменяющейся житейской обстановке и — более циничными, нежели жителей деревенских.

Для большинства из горожан — особенно с конца девятнадцатого столетия — посещение церкви превратилось в привычную семейную традицию, которую традиционно и не нарушали. А дворянство в массе своей вообще не было религиозным, поскольку обладало знаниями, нравственность приобретало в семье и посещало церковь далеко не всегда, а, как правило, лишь по мере собственной традиционной надобности: крещения, свадьбы, отпевания и — говение, так как без церковной справки о прохождении этого обряда не выдавался заграничный паспорт. Дворянско-городская культура рассматривала религию, как традиционный институт общей культуры, тогда как село видело в ней средоточие духовной красоты, христианской морали, семейных устоев и, увы, первых (и чаще всего — последних) университетов в своей жизни.

Итак, попробуем сделать вывод. Христианско-деревенскую культуру организовывали и доводили до сельского населения религии всех конфессий. Дворянско-городскую — сам город как таковой, хорошее воспитание и вполне достойное образование, основой которого в России всегда были история и литература.

Иначе обстояли дела в среде многочисленных носителей деревенской культуры. Русский мужик, вопреки предсказанию Некрасова, ни Белинского, ни Гоголя с базара не понес. Он довольствовался расхожими иллюстрированными книжонками, которые продавали офени с лотков вместе с бусами, крестиками, леденцами, платочками и тому подобным набором. Книжонки вполне соответствовали ассортименту офень, но даже их покупали не очень-то бойко, поскольку и денег-то у крестьян никогда не было, а практическая жилка, воспитанная тысячелетним опытом выживания в условиях постоянного рабства и перманентных голодовок, не усматривала в книжках повода для траты считанных копеек. Деревня с большим удовольствием читала Псалтирь да «Жития святых», причем, по словам Горького, старательно выискивала в «Житиях» рассказы о святых мучениках. Подробности этих святых мучений почему-то особенно привлекали крестьянское внимание, что специально подчеркивал Алексей Максимович в статье «О жестокости русского народа». И это наблюдение великого писателя нам следует запомнить, потому что мы еще вернемся к этому психологическому феномену.

Иными словами, в России перед ее революционными потрясениями существовало как бы два народа, говоривших на схожем языке, придерживавшихся сходной морали, но обладающих при этом разными ценностями и различным представлением о собственном государстве.

Для крестьянства это было некое огромное поместье, которым управлял барин от Бога, поскольку в обряд коронации государя входило и миропомазание. Ниже этого Божьего представителя располагались управляющие и бурмистры, с которыми крестьянину и приходилось сталкиваться в практической жизни. Это были «господа», обладавшие пожалованным царем правом распоряжаться его хозяйством, однако с ними можно было и не всегда соглашаться, а порою и спорить.

Для дворянства верховная власть была абсолютно законной, освященной историческими традициями и династически преемственной. Государь считался Первым дворянином России, почему дворянство допускало возможность иногда с ним не соглашаться, но лишь по вполне конкретным поводам. Дворянская фронда существовала всегда, и бунт на Сенатской площади в декабре 1825 года был крайним ее проявлением. При этом следует иметь в виду, что в России офицерство присягало не правительству и уж тем паче не народу, а — Государю Императору, и декабристы действовали в рамках своего представления об офицерской чести, поскольку прежний государь Александр Первый уже скончался, а новому, Николаю Первому, присягу они давать отказывались.

Характерно, что государь тоже считал себя представителем дворянства, хотя и Первым, почему никогда не отказывал дворянам в просьбе о личной аудиенции, если повод казался ему весьма серьезным. Так мать В. И. Ленина Мария Александровна Ульянова получила аудиенцию без проволочек, поскольку была дворянкой, и речь шла о жизни ее старшего сына Александра, обвиненного в причастности к террористической организации, ставившей своей целью покушение на царя Александра Третьего. Вот этот самый Александр Третий и принял мать террориста по первой же ее просьбе. Государи России — во всяком случае, в прошлом столетии — старались выполнять неписанные законы дворянского сословия весьма строго.

А ведь так сложилось сравнительно недавно, всего лишь за сто лет, с конца Восемнадцатого столетия. Еще в восемнадцатом веке представители знатнейших княжеских и боярских родов, даже Рюриковичи и Гедиминовичи, униженно писали в челобитных на имя Государя: «Холоп твой князишко Шуйский челом бьет…» Так повелось еще с ханских времен, ибо система взаимоотношений меж ханом и дворянством в Золотой Орде была принципиально отличной от такой же системы, сложившейся на Руси. Ханская система оказалась заманчиво простой: хан, он и есть — Хан для ВСЕХ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ. Эта система была чрезвычайно соблазнительной для Великих Московских князей, с огромным трудом и напряжением всех сил отбивавшихся от своих же родственников-сепаратистов: достаточно вспомнить восстание Шемяки. Поэтому при первой же возможности и с благословения золотоордынских ханов, которым удобнее было иметь дело с одним Великим князем, а не с дюжиной претендентов, эта АЗИАТСКАЯ система управления и была введена на Руси. И окончательно закрепилась при Иване Васильевиче Грозном, террор которого свел на нет все мечты удельных князей на самостоятельное правление.

Так продолжалось и при Петре Великом, и при его преемниках. Князьям рубили головы, бояр вздергивали на дыбу, дворян секли нещадно и прилюдно, а все имущество проштрафившихся отписывалось в царскую казну. Привилегии дворянства были сведены к минимуму, ограничившись в результате лишь более или менее прочным экономическим положением, да и само это положение зависело только от очередных капризов Государя, ибо не существовало никаких законов, гарантировавших дворянству если не жизнь, то хотя бы имущество. Это было пережитком не просто средневекового, но азиатского варварства, почему европейски просвещенная Екатерина Великая, обязанная своему величию поддержке дворянства, и решила положить конец такому произволу власти.

В 1785 году Екатериной Второй была подписана «Жалованная грамота», которая возводила ряд дворянских привилегий в ранг государственного закона. Дворянина можно было привлечь к суду только за уголовное преступление, его нельзя было физически наказывать (пытать, избивать и т. п.), его имущество не подвергалось изъятию в пользу казны и так далее. Но самым главным в этой грамоте было подтверждение, что все дворяне имеют равные права перед законом, а Государь есть тот же дворянин, но только — Первый среди равных. Именно это последнее обстоятельство и породило Золотой век России, а заодно и некое социальное явление, оказавшееся уникальным, единственным в мире, но, увы, уничтоженным Советской властью на корню, оставив после себя лишь свое наименование: РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ.

Ныне под этим названием понимается некая прослойка, как определила Советская власть, роль которой заключается в интеллектуальной общегосударственной деятельности. Сюда относят ученых и писателей, учителей и врачей, юристов и журналистов, а при советской власти стали к ней же причислять и артистов, хотя Россия всегда считала их богемой. Все это запутало и затемнило само это понятие (говорю так потому, что имел честь своим докладом открывать Конгресс интеллигенции 1997 года), вследствие чего позволю себе некоторые соображения.

1. Русская интеллигенция была в основе своей интеллигенцией дворянской. Примыкавшие к ней и в определенной мере развившие ее положения (к несчастью для России вплоть до террора) разночинцы исповедывали тот же дворянский менталитет, принадлежали к той же дворянской культуре, несмотря на то, что дворянами не являлись.

2. Русская дворянская интеллигенция всегда занимала умеренно критическую позицию по отношению к власти. Это она настояла на досрочном освобождении от каторжных работ декабристов («Во глубине сибирских руд…»), с симпатией относясь не столько к декабрьскому путчу, — она всегда была против любых попыток спровоцировать русский бунт, ей принадлежит его определение как «бессмысленного и беспощадного», — сколько к самому факту пробуждения в российском офицерстве предчувствия неминуемого тупика, в который катилась Россия, не решаясь отменить крепостное право. Это под ее непосредственным влиянием родилась великая русская литература, целенаправленно подготавливая общество к мысли о всеобщем равенстве людей перед законом и государем. Это на ее мнение опирался Александр Второй в своих реформах вплоть до решения ввести Конституционную монархию. Это под ее нажимом было сформировано общественное мнение в России, в результате чего Русско-Турецкая война превратилась в освободительную войну против турецкого владычества в славянских странах. У нее — множество заслуг перед Россией, но примыкавшие к ней разночинцы, пришедшие в конце концов к тактике террора, скомпрометировали всю русскую интеллигенцию в глазах последующих поколений.

3. Наконец, ее особый статус — дворянская! — предоставлял ей полную политическую свободу, а прочное экономическое положение — поместья, родственники, личные капиталы — делали ее неуязвимой со всех сторон.

Отсюда попытаемся сделать вывод. Русской интеллигенцией позволительно именовать круг широко и всесторонне образованных людей, ставивших своей стратегической целью последовательную деятельность по обеспечению максимального политического и экономического благоденствия Отечества при полной личной политической и экономической неуязвимости. Нельзя быть русским интеллигентом, получая зарплату от государства, тем более учитывая при этом, что русская интеллигенция ставила перед собою задачи стратегические, но отнюдь не тактические. Стратегические, то есть, интересы Отечества, а не тактические, то есть, интересы власти или какой-либо политической партии или группы. Тактикой стали заниматься примкнувшие к ней разночинцы, и мы знаем, к чему это нас привело. Тут следует поискать какое-то иное определение для этой, существенно важной для государства межклассовой прослойки.

Но однако вернемся к нашему повествованию.

Существование двух мощных социальных сообществ с разной культурой в едином государстве, тесно связанных друг с другом тысячелетней историей, не могло не породить некоего смешанного социума, оседавшего, как правило, на окраинах городов. Это был своеобразный подкласс городских обывателей, в подавляющем большинстве выходцев из крестьян, а потому обладавших, с одной стороны, культурой деревенско-христианской, а с другой, и дворянско-городской, поскольку как род их занятий, так и само место обитания не могли не наложить своего отпечатка на их поведение, пристрастия, вкусы и привычки. Беда заключалась в том, что порвав связи с деревней, они растеряли и нравственные основы христианско-деревенской культуры, но не смогли приобрести и дворянско-городскую культуру ни в достаточном объеме, ни в нравственном ее содержании. Обыватели оказались социальной группой, потерявшей одну культуру и так и не приобретшей другой.

Городские обыватели обладали статусом мещан, как правило, были людьми грамотными, в средние века верстались в стрельцы, позже занимались торговлей, огородничеством, извозом, ремесленничеством — всем тем, в чем нуждался город. Их вкусы и привычки соответствовали той странной культурной смеси, которую они приобрели в городе, оборвав деревенские корни и не вырастив городских плодов, вследствие чего они прочно вошли в русскую литературу, а имена их героев в ряде случаев стали нарицательными. В конце прошлого века мещанство послужило основой рабочего класса крупнейших промышленных городов, оставшись по сути все тем же мещанством. Эта огромная по численности часть городского населения России в конце концов и стала доминирующей в России Советской, но об этом — разговор впереди. А пока лишь отметим, что мещанская обывательская среда породила как агрессивный антисемитизм (так называемые «охотнорядцы»), так и преувеличенно крикливое представление о патриотизме. Это ведь мещанство орало в начале столь несчастной для России русско-японской войны на всех манифестациях и шествиях: «Да мы их шапками закидаем!..», перемежая эти выкрики пением «Боже, царя храни!». Может быть, история и впрямь развивается по спирали, поскольку как ура-патриотизм, так и пещерный антисемитизм возродились в наши дни именно на Охотном ряду.

Но сначала несколько слов о еще одном весьма красноречивом и весьма знаменательном парадоксе.

Возможно ли утратить Родину, землю предков своих, «родное пепелище», как говорил Пушкин, сохранив при этом и национальную самобытность, и религию в лишенном Родины и обреченном скитаться по миру народе? Да, этот парадокс вполне возможен, и история предоставляет нам ярчайший пример этого явления.

Две тысячи лет назад евреи были насильственно изгнаны со своей родины, с земли предков своих. Две тысячи лет, гонимые, презираемые и унижаемые, они скитались по свету, ни на йоту не утратив при этом чудовищном, растянутом на века геноциде, ни своего национального своеобразия, ни религии. Евреям запрещалось избирать места своего обитания по собственной воле, а проживать только в специально созданных для этого гетто, которые сотрясались время от времени кровавыми погромами, но они — выжили. Им запрещалось получать образование, но среди них не было ни одного неграмотного. Запрещалось заниматься целым списком профессий, но они нашли свою нишу в фармацевтике, медицине, музыкальном исполнительском мастерстве, наконец, в ростовщичестве, шесть веков назад послужившем базой для создания банковского капитала. Ни о какой нормальной конкуренции, конечно же, не могло быть и речи — уж слишком неравными были как условия, так и силы — но они восполняли это высоким качеством работы. Естественно, что в чудовищной системе почти двухтысячелетнего геноцида, могли выжить только самые деятельные и самые энергичные. Этот беспощадный, буквально по Дарвину, отбор в конечном итоге привел к тому, что к концу прошлого столетия евреи оказались едва ли не самой пассионарной нацией на земле.

Любопытно, что великие реформы Александра Второго в значительной мере породили и социальный антисемитизм, выведя его из-за бытовых кулис на авансцену русской истории. Это явилось следствием реформы образования, по которой евреям дозволялось его получать, правда, иногда — по решению местных властей — с непременным приобретением личной парты в гимназии, реальном или коммерческом училищах. Сыновья евреев богатого и среднего классов тут же воспользовались этой возможностью, в большинстве случаев оказываясь в числе первых учеников. Правительство России, существовавшее по дворянскому менталитету, то есть, подчеркнуто интернациональному в сути своей, никогда не обращавшее никакого внимания на национальность, но ценившее ум и способности, тут же начало привлекать образованных евреев в чиновничий аппарат и даже в офицерский корпус (в последний, правда, при условии принятия православия), и имена многих евреев вскоре стали широко известны всему русскому обществу.

Именно в это время появляется и широко известная фальшивка «Протоколы сионских мудрецов», реанимированная в наши дни современными антисемитами. Тогда же оживилось, начав расти и крепнуть, и славянофильство во всех своих проявлениях. Его основные черты исчерпывающе определил В. С. Соловьев в письме Стасюлевичу: «На мой взгляд, старое славянофильство было смешением нескольких разнородных элементов, и главным образом, трех: византинизм, либерализма и брюшного патриотизма.

В нынешнем квазиславянофильстве каждый из этих элементов выделился и гуляет сам по себе, как нос майора Ковалева». Только сейчас стало ясным, насколько тогда был прав В. С. Соловьев: славянофильство в его классическом варианте служило консолидации общества, тогда как славянофильство сегодняшнего дня работает на его разрушение, оставив при себе лишь поверхностный византинизм да гиперболизированный «брюшной патриотизм», с отвратительным запашком агрессивного антисемитизма, напрочь избавившись при этом от всех следов какого бы то ни было либерализма.

В чем же, с моей точки зрения, глубинная причина возникновения антисемитизма в конце прошлого века? Мне кажется, ответ на этот вопрос дал мой современник, служилый русский полуинтеллигент, так объяснивший мне не то чтобы свой антисемитизм — он от него открещивается на все стороны, а свою нелюбовь к евреям: