Люби Россию в непогоду [сборник]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ВЕЛИКАЯ ЗАГАДКА ЕВРОПЫ

Мы — единственный народ в мире, называющий себя прилагательным. Француз, китаец, якут, чукча — существительные, отвечающие на вопрос «КТО? ЧТО?», а мы — на вопрос «ЧЕЙ?». Мы, русские, всегда — «чьи-то», но — ЧЬИ?

Европа — в тупике. Она не знает, чьи мы, равным образом как и мы — тоже не знаем — чьи же?

Зато мы знаем, кто мы. Знаем не по книгам, не по преданиям, знаем по генетическому коду, который заложен в каждом из нас. Мы знаем, что мы — вечные пограничники.

Такие строки мог написать только русский поэт, нервами, кожей, всем нутром своим чувствующий тяжкий прошлый опыт. Мы — вечные пограничники. Меж Европой и Азией, меж Востоком и Западом, меж исламом и христианством. Меж скотоводами и земледельцами. Мы — дети Ноя, стоящие меж Хамом и Авелем, самою Судьбой поставленные на страже европейской культуры. А главные свойства пограничника, веками воспитанные в нем — недоверие и подозрительность. Если солдат сторожит границы своего государства, то мы ответственны за все границы того мира, который считаем своим Домом, откуда наши предки вышли для освоения новых пространств в начале нашей эры.

Это ведь наши предки разгромили римские легионы, не позволив им продвинуться дальше Румынии. Наши предки растрепали полчища гуннов, после чего им пришлось осесть в современной Венгрии. Наши дружины дали первые бои татаро-монголам, после чего они и остались тут, у нас, не рискнув продвинуться в Европу, имея в тылу русских. Мы остановили в двух сражениях великого Тамерлана. Мы первыми нанесли поражение войскам лучшего полководца мира Наполеона. Мы освободили Болгарию и Сербию, оттеснив Османскую империю на крохотный участок побережья Мраморного моря. И, наконец, наша армия, поддержанная всем народом, в конце концов спасла мир от коричневой чумы германского фашизма.

Мы и сегодня держим фронт против нашествия мусульманских экстремистов. Мы, а совсем не Америка со своей безопасной войной в Ираке.

Величие России не в ее пространствах и не в ее богатствах. Величие России в особой психологии ее народа. Его невероятной стойкости, отваге и внутренней ответственности за судьбы человечества, который носит пограничник в своем ранце, как маршальский жезл.

У нас есть Петербург, один из самых красивых городов мира. Отмечая его трехсотлетие, мы склоняем головы перед гением Петра Великого, жестко, а порою и жестоко повернувшего Московскую Русь на европейскую дорогу развития. Вечная ему слава, несмотря на то, что Москва никогда не ставила ему памятников. И какой же нравственной глухотой надо обладать, чтобы забыть резню стрельцов на Красной площади, когда кровь ручьями текла в Неглинку.

Именно поэтому Москва, высоко чтя гений Петра, не могла перешагнуть через его кровавое злодеяние пред священным для всех русских Кремлем. Да и на памятнике-то — не Петр Первый, а замечательный актер Симонов, стоящий почему-то на испанской каравелле. Но мы не знаем собственной истории, потому что мы — пограничники.

А истинный лик Петра Великого запечатлен на удивительном памятнике Шемякина в Петропавловской Крепости. И когда я бываю в Петербурге, я в непременном порядке посещаю Музей Александра Второго и — Петропавловскую Крепость.

Теперь понятно, почему мы называем себя прилагательным? Да потому, что мы принадлежим России.

Величие России — в сердцах его народов. Русских и нерусских. В сердцах вечных пограничников.

ЛЮБИ РОССИЮ В НЕПОГОДУ

Во мне нет твердого убеждения, что я должен был написать то, что написал. Я не историк, не теоретик, я пожилой русский писатель с военно-техническим образованием, с болью и стыдом за содеянное, переполненный тревогой за судьбу несчастного Отечества своего. Я пытаюсь разобраться в том, что произошло, хочу успеть понять логику превращения вчерашних революционных романтиков в беспамятных зомби, еще надеясь успеть поверить, что ничего подобного уже не повториться, ибо повторение равнозначно гибели.

Я ничего не утверждаю, однако мне кажется, что в наших рассуждениях о пройденном присутствуют лишь те понятия, которые были установлены непреложно именно тогда, когда народ наш его нравственность и культуру ломали на дыбе Великого Террора. Мне упорно недостает новых гипотез, какими бы наивными они не казались.

Все, что я пишу, пропитано сомнениями. В мыслях своих я все время твердил «мне кажется» да «я полагал бы», но наши истины нельзя искать под фонарем. Их постарались упрятать во тьме тайн государственных под грудой заведомой лжи и фальсификаций. И честнее разбить себе лоб в темноте, чем в который уж раз мусолить фальшивые ассигнации фарисеев и книжников, брошенные ими в оборот для оправдания предательства самой Отчизны своей. Ведь если культура — «МЫ», то нравственность — «Я»; если культура вышивает по канве истории, то нравственность — по деяниям каждого, и так и не создавший алфавита американский индеец неизмеримо нравственнее всего ученого синклита, создавшего атомную бомбу.

Кажется, что я впервые испытал бессонницу классе в шестом, когда открыл, что есть человечество. Не узнал, не понял, а именно открыл, и мой детский разум перегревался от напряжения.

Я открыл, что любой человек — русский, папуас, негр, китаец, черный, белый, желтый, старик или младенец, девочка или мальчик — все, проживая отмерянные им жизни, существуют вечно. Существуют сегодня, существовали вчера и будут существовать завтра, ибо жизнь каждого есть лишь листок на вечных корнях единого человеческого рода. И что у каждого из нас в этой общей пряже есть своя личная нить, которая тянется из миллионнолетней дали беспрерывно. И когда я представил себе это кружево прошлого, питающее живой водой настоящее, когда вспомнил о нашествиях и набегах, о войнах и восстаниях, походах и поражениях, о морах, гладах и пожарах, ощутил ужас и восторг одновременно, голое существо, не имеющее ни когтей, ни клыков, ни стремительного бега, ни физической мощи не просто выжило в беспощадной борьбе за существование, но смогло стать сильнейшим среди живого, вырваться из неласковых объятий природы, объединиться духом, а не потребностью в пище, построить города и государства и стать Человечеством. На это ушли сотни тысяч лет, но за это же время медведь остался медведем, лев — львом, олень — оленем, и только человек совершил восхождение. Древние не могли объяснить этого феномена, почему и сняли сам вопрос, объявив человека преисполненным Духа Божия. Гениальное прозрение предков не следует оспаривать: человек смог стать человеком, только опираясь на духовность. Мучительно медленно пращуры наши складывали стену, отделившую их от лютых зверей, создавая «озонный слой» вокруг себя, чтобы обеспечить потомкам сферу существования. И каждое последующее поколение, приняв эстафету, заново наращивало этот слой, понимая, что прорыв его вновь поставит людей лицом к лицу с мировыми стихиями, вырваться из-под воздействия которых второй раз уже не удасться.

Эта стена, отгородившая человечество от произвола стихий, этот «озонный кокон», в котором оно живет и развивается и может развиваться и жить только в нем, есть нравственность. Уровень ее не зависит от уровня культуры ни нации, ни отдельного человека: в отличие от культуры нравственность оставляет не памятники, а саму память. А памяти нельзя обучиться, ее невозможно вызубрить, ее, наконец, нельзя разложить на правила, параграфы, пункты, разъять на составляющие с целью исследования по частям: охраняемая памятью нравственность существует по закону живых тел. Она может быть здоровой или больной, высокой или низкой, ущербной или одухотворенной, но ее не может «не быть», как не может не быть сердца в живом организме. Единственный способ развития личной нравственности есть воссоздание памяти, впитывание в себя, в подсознание основополагающих ее ценностей: в этом для меня основное значение слов «воспитание личности». Мы забыли о втором составляющем: мы воспитываем детей, воинов, патриотов, коммунистов, комсомольцев, пионеров и т. д., уже привычно не ведая, что воспитывать следует личность, ибо нравственно воспитанная личность вмещает в себя все. Но кто-то когда-то сообразил, что личность чрезвычайно опасна для тоталитарной империи, и лишил понятие нравственности ее личностного самовыражения. Это было несложно осуществить во всеимперском объеме, поскольку нравственность лишена вещности, а потому и не охраняется государством, и тем не менее государство без нравственности — нонсенс. Даже в проклятое Средневековье нашего века гитлеризм и сталинщина существовали в определенных — и весьма схожих! — нравственных ипостасях, и если нравственность фашизма — дикость, при которой иноплеменник всегда раб, то нравственность сталинской эпохи — варварство, при котором любой иноверец всегда враг. И нравственность защищает нас сегодня уже не от природы, а от самих себя. Однако слой ее столь тонок, столь уязвим, столь подвержен как внутренней коррозии, так и внешнему окислению, что оно само нуждается в каждодневном наращивании, накоплении, очищении от скверны. Гибель десятков тысяч культур в истории должна напоминать нам о нравственности, дабы однажды не обнаружить ее неожиданного падения. Особенно если учитывать, что нравственность подчиняется всеобщему закону энтропии, и если в мире идет постоянная перекачка энергии от теплого к холодному, в природе — от живого к мертвому, то в человеческом обществе с недавних пор обнаружилась глобальная тенденция к упрощению нравственности и расстрате «озонного слоя». Существующая ныне энтропия нравственности есть потенциальная вероятность отката назад: это уже происходило на наших глазах, и все мы знаем, сколь трудно возвратное восхождения. Даже не на вершины духа, а хотя бы на позиции, некогда освоенные предками.

ПОНЕДЕЛЬНИК ОБИТАНИЯ

Понедельник — с его мучительным похмельем, тошнотой, головной болью, раздражительностью, тоской по глотку хмельного и острой жаждой ничего не делать…

Понедельник обитания — это у нас, в России, сегодня. Все цивилизованные страны существуют в среде обитания, обусловленной не столько географией, сколько собственной историей. У нас, естественно, есть и своя география, и своя история, но суть не в их отличии от Европы. Суть в том, что векторы как истории, так и географии у нас и Европы оказались диаметрально противоположными.

Но сначала — НАВЕДЕНИЕ НА ЦЕЛЬ.

Все великие державы — живые организмы. Каждой свойственно рождение, детство, юность, зрелость, старение и — гибель. Психологическое состояние народа, при котором возникает утрата смысла существования, социальная апатия, историческая амнезия, потеря ощущения своего собственного отечества. Из его памяти исчезает представление о собственной истории, и остается одна география. Место обитания, земля, именуемая родиной. И если эта, моя земля, остается, то не все ли равно, как она сегодня называется? И галлы становятся французами, бритты — англичанами, а славяне Пелопоннеса начинают именовать себя греками, забыв о собственном языке.

Все древние державы проходили эти ступени по законам живых существ, а отнюдь не по параграфам классовой борьбы, пока не превращались в пыль. В страницы истории скучного школьного учебника, толкующего о фактах и датах, и угрюмо молчащего о страстях. А ведь именно страсти в конечном итоге приводили все державы к гибели, постепенно, исподволь меняя характер титульного населения. Потом изношенная оболочка отмирала порою от ударов извне, порою — от перегрева внутренних неосуществленных желаний, а население оставалось, продолжая существовать уже с иным характером, а зачастую и с другим именем. Жители современной Греции не являются потомками древних греков точно так же, как итальянцы — древних римлян, французы — древних галлов или египтяне — строителей пирамид. В отличие от Великих держав народы бессмертны, однако им суждено наследовать только среду обитания. Или — наш понедельник, если исторические коллизии вкупе с географией подготовили им именно эту нелегкую судьбу.

Ну, а все же, по какой конкретной причине гибнут царства и государства? А гибнут они по той простой причине, что население этих стран вдруг теряет всякое желание умирать во спасение именно этого государства, царства, державы и т. п., довольствуясь тем, что ему гарантируют землю в новом государственном образовании. Исчезает «патриотизм», как сказали бы мы сегодня, хотя само это определение деятельной любви к родине сравнительно недавнего происхождения. Оно возникло во времена Великой Французской революции, до краев заполнившей Девятым валом неистовства опустошенные души санкюлотов, возродив давно позабытое веселое пренебрежение к смерти во имя спасения Франции. Это же неистовство вело к победам босоногое воинство большевиков, которым противостояли профессиональные армии Белого Движения на первом этапе гражданской войны. Именно это чувство, эту страсть, предопределяющую пренебрежение к смерти ради достижения общенациональной цели Гегель называл духом народа, а Л. Н. Гумилев — пассионарностью. То есть, не столько избытком энергии, сколько избытком воли.

Обратите внимание на термин Гегеля: Дух народа, а не духовность. То есть, не пассивное ожидание прозрения общества, не стояние на коленях или строгое исполнение обрядности, а борьба со Злом с мечом в руке.

Ныне это великое понятие затрепано, замусолено и затаскано бесстрастными, не обладающими хотя бы крупицами харизмы коммунистическими вождями в Госудаственной Думе. Когда я слышу это слово из их уст, у меня возникает ощущение, будто я до блеска вылизал латунную солдатскую пряжку. Неужели не ясно, что любовь доказывается только делами, только поступками и решительно ничем иным? Если все же неясно, спросите об этом у собственных жен. У любви просто нет иного доказательства, если, конечно, речь идет не о блинах с икоркой.

Толкуют о любви к Родине, а не о блинах. Однако любовь к месту своего рождения имеет две стороны: географическую и историческую, то есть, материальную и духовную. Либо ты любишь свою землю, как таковую, именуя ее Родиной, либо ты не можешь представить себе собственного существования без ее истории, традиций, обычаев, языка, привычной системы общения, узнаваемости ее морозов, песен, застолий, рюмки водки, наконец, под квашеную капустку после доброй бани с друзьями. Это — твое Отечество, память об отцах и дедах, которую ты носишь в душе своей всю жизнь до последнего вздоха. С нею ты можешь жить хоть на Марсе, потому что Отчизна твоя умещается в сердце твоем.