Творение. История искусства с самого начала: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бенинские латунные изображения португальских наемников представляют собой нетипичные для Африки человеческие образы. Начиная с самых ранних африканских наскальных рисунков фигуры людей были более стилизованными, более символическими, созданными не на основе внешнего подобия, а как отображение вымышленного, воображаемого образа. Они представали в виде масок и скульптур из дерева, ткани, растительных волокон и других недолговечных материалов, их использовали в ритуальных танцах для обуздания дикой стихии пустыни, болота или леса, зверей и духов или для участия в ритуалах перехода и превращения, рождения и смерти. Замысловатые маски, участвовавшие в этих обрядах, повторялись из века в век народами, населяющими широкую полосу Западной и Центральной Африки к югу от Сахары — от Мали на севере до Малави и Мозамбика на юге.

Мужская фигура народа догонов с поднятыми руками из Мали. XIV–XIX в. Дерево. Высота 20,5 см

В Западной Африке крестьянские поселения народа догонов с конца XV века жили в абсолютной изоляции на высоком плато нагорья Бандиагара — череды высоких скал вдоль берега реки Нигер. Целый пласт догонской культуры и культур соседних племен, представленный в скульптурах и масках животных и людей, является одной из самых богатых и разнообразных культурных сокровищниц Западной Африки. Маски, сделанные из натуральных волокон, украшены раковинами каури, которые часто изображают глаза; другие маски, вырезанные из дерева, представляют различных животных — кроликов, антилоп, крокодилов, гиен — и используются во время погребальных ритуалов, сопровождая и охраняя покойного на его пути из деревни через поля и долины к загробной жизни.

Скульптуры догонов изображают людей в виде стройных, вытянутых фигурок, состоящих из геометрических форм и имеющих мало общего с анатомией, однако обладающих силой. Эти резные фигурки ставились на алтарях и в храмах, использовались в жертвенных ритуалах, им полагалось молиться за своих обладателей, прося милостей у Амы, бога небес, который создает жизнь, проливая на землю дождь[340]. Например, большая деревянная скульптура представляет деревенского старейшину с поднятыми руками — он умоляет Аму послать дождевые тучи, чтобы был хороший урожай проса.

Женская кифвебе (маска) из Демократической Республики Конго. Дерево, краситель. 30,5 × 18,1 × 15,6 см. XIX–XX в.

Скульптуры и маски, которые изготавливались по всей Западной и Центральной Африке в основном народами, говорящими на языке банту, создавались специально для ритуалов, их форма должна была внушать страх и восхищение. После участия в ритуале их порой уничтожали или прятали, а много лет спустя находили. Народ сонге занимает обширный регион на юго-востоке Демократической Республики Конго в Центральной Африке, он славится своими деревянными кифвебе (что на языке сонге означает «маска»), полностью покрытыми тонкими черно-белыми полосами. Эти полосы напоминают полосатую гриву бурчелловой (саванной) зебры. Мужские кифвебе отличаются наличием цветных полос, женские — монохромные и неброские. Как и полоски на бронзовых головах Ифе, эти динамические линии обозначают линии энергии, испускаемой телом. Выпученные глаза способны заглянуть по ту сторону зримого мира, а вытянутые вперед коробочкой губы, похожие на птичий клюв, создают ощущение сосредоточенности, как при речи или пении. Подобно всем маскам, созданным южнее Сахары, они предназначены для практической цели, а не просто для того, чтобы на них смотрели: они оказывают магическое воздействие — нарочито странное, пародийное, даже пугающее, — связанное с моментом превращения[341].

Наивысшей степени абстрактности человеческие образы достигают в скульптурных фигурах народа кота (или бакота), живущего в восточной части Габона и в Демократической Республике Конго. Кота создают необычайно самобытные скульптуры-реликварии: плоские скульптуры, сделанные из листов латуни и меди, обернутых вокруг деревянного каркаса, которые устанавливают на вершину плетеных корзин с реликвиями и костями предков. Как и во многих других традициях почитания реликвий, эти изображения являются способом общения с умершими, а также распространения энергии этих реликвий. Лицо одной из таких скульптур сделано из желтой латуни и розоватой меди, волосы уложены в сложную прическу, а тело обозначено небольшой полоской бронзы с насечками, стоящей на двух ногах, похожих на ножницы.

Как показывают артефакты народов сонге, кота и догон (и многих других, населяющих западную и центральную части африканского континента), деревянные скульптуры и маски делались в разных концах территории Западной и Центральной Африки. Идея закрывать лицо маской, вероятно, распространилась во время древней миграции — например, догонов, часть из которых пришли из Дженне в Мали, или сонге, пришедших из империи Луба, на месте которой теперь находится Демократическая Республика Конго. Корни этих народов теряются в глубине веков, однако нам стоит помнить, что они — наследники великих королевских дворов Африки: королевства Конго, королевства Куба и империи Мали, — а также всех мелких монархий, которые правили континентом до прихода работорговцев и колонизаторов, до повсеместного разрушения, причиненного войнами и болезнями.

Скульптура-реликварий народа кота из Габона. XIX–XX в. Дерево, медь, латунь. 73,3 × 39,7 × 7,6 см

Примерно в 1300 году одна из таких древних африканских монархий — народ, говорящий на языке банту, предок народа шона, — выстроил на вершине горы город-крепость Большой Зимбабве, опутанный лабиринтом каменных стен и ставший величайшим памятником субсахарской Африки[342]. Толстые извивы стен, построенных из гранитных блоков без всякого раствора, местами достигают высоты более десяти метров, они постоянно изгибаются, никогда не образуя прямых линий или углов. Нередко стены включают в себя и большие гладкие валуны, подобные тем, что раскиданы вокруг, а их округлости повторяются в формах дверных проемов, башен и лестниц, образуя огороженные пространства без крыши, внутри которых строились жилища из материала, называемого дага, — глины, которой также покрывались стены, чтобы придать им гладкость.

Эти уникальные постройки, не встречающиеся больше нигде в Африке, служили защитой поселению, которое на пике своего расцвета находилось в центре преуспевающей цивилизации Зимбабвийского плато и являлось важнейшим звеном торговли со всем регионом, с процветающими городами восточного побережья, а также товарного обмена со странами по ту сторону Индийского океана. Купцы торговали золотом, которое добывалось и намывалось в реках Матабелеленда, на западе, и переправлялось по морю в Египет, медью из североафриканских государств, а также рогатым скотом. Из-за моря привозились ценные товары: стекло из Сирии, фаянс из Персии, селадон из Китая[343].

В самой крепости также процветали ремесленные мастерские, изготавливавшие одни из самых загадочных предметов, найденных позднее в этом месте: длинношеих птиц, вырезанных из мягкого стеатита, которые были похожи на орлов, но вместо когтей у них были человеческие ноги и пальцы. Скульптуры имели сглаженные и упрощенные формы, благодаря чему они выглядели скорее как символы пернатых существ, чем изображения конкретного вида: эти тяжелые, неподъемные фигуры вполне могли представлять царских предков. Птицы сидели на некоторых из многочисленных гранитных монолитов, установленных вокруг поселения, в небольшом ограждении, похожем на святилище, и, вероятно, участвовали в ритуалах, связанных с правящей династией, с поклонением предкам или с призывами к вмешательству богов[344]. Каменные изображения птиц, сидящих на столбах, изготавливали и в Бенине, и в Древнем Египте, а сочетание человеческих ног и туловища животного напоминает о древнегреческих сфинксах. Зимбабвийские каменные птицы — одни из тех духовных сущностей, которых рисовали и вырезали из камня на протяжении многих тысячелетий.

Внешняя стена Большого Зимбабве (современное состояние)

Массивные гранитные стены и башни, похоже, не служили каким-либо военным целям, скорее они были выражением богатства и стиля правителей Большого Зимбабве. Каковы бы ни были причины разрушения цитадели: то ли упадок торговли, то ли сельского хозяйства, — но начиная приблизительно с 1450-х годов камни этого великого африканского поселения начали превращаться в руины, чтобы впоследствии вернуться из забвения и стать прекрасным символом африканского прошлого.

Глава 19. Вот это гений!

Для живописца, достигшего огромной прижизненной славы, Леонардо да Винчи написал на удивление мало законченных картин, не построил ни одного здания и почти не создал никаких скульптур (оставив потомкам возможность для спекуляций). Он не опубликовал ни одного из своих объемных трактатов, не проявил большого интереса к гуманистической литературе и философии, появившейся в то время во Флоренции. Его авторитет вырос, скорее, из неисчерпаемого стремления познавать природу: его научные чертежи, казалось, покрывают всю совокупность существующих знаний, а рисунки и картины превращали это знание в таинственные образы. Леонардо изменил саму идею предназначения художника: теперь это был не просто иллюстратор историй, волшебник, создающий картинки, какими бы сложными они ни были, а человек, обладающий универсальным взглядом, создатель усовершенствованной картины мира, основанной на наблюдении, анализе и воображении.

В 1460-х годах, будучи еще подростком, Леонардо стал обучаться в мастерской художника и скульптора Андреа дель Верроккьо. Мастерская Верроккьо была одной из самых передовых во Флоренции: там обсуждались и применялись на практике новые идеи — теории перспективы Брунеллески, теории живописи Альберти и тот эпохальный стиль, первооткрывателями которого уже более века назад были Джотто и Дуччо[345]. Это был плавильный котел нового представления о живописи, подразумевающего восприятие мира сквозь призму научного знания — математики и оптики: казалось, что всё на свете можно измерить, изобразить, постичь.

Леонардо почерпнул всё, что мог, из уроков мастерской Верроккьо, а также других великих мастерских Флоренции: одна из них принадлежала Антонио Поллайоло и его брату Пьеро, а другая — семейной фирме Гирландайо. Самый ранний из дошедших до нас рисунков да Винчи — вид с холмов на тосканский пейзаж — демонстрирует живость и изобретательность его ума, начинающего осознавать, как рисунок может стать способом познания мира. После десяти лет, проведенных во Флоренции, стало ясно, что для развития своих интересов Леонардо необходимо быть подальше от суетных развлечений и коммерции, процветавших в городе, где властвовали Медичи.

В возрасте тридцати лет он отправляется в Милан в надежде получить заказ от правящего там герцога Лодовико Сфорца. Здесь Леонардо вплотную занялся самообразованием: читал, дискутировал, наблюдал и бесконечно записывал свои вопросы и находки в записные книжки. Он изучал анатомию, инженерное дело и оптику, а также поэзию, музыку и гастрономию (Леонардо был прославленным кулинаром), постепенно формируя собственный багаж знаний, хоть и не всегда отвечавший высоким стандартам, но направленный к одной честолюбивой цели — понять абсолютно всё. Может показаться странным, что конечным итогом этого понимания становились живописные картины, но надо помнить, что основой науки да Винчи всегда было одно — долгое, пристальное наблюдение.

«L’occhio che si dice finestra dell’anima» — «Глаз, называемый окном души», — записал Леонардо: это был средневековый афоризм, позаимствованный им у Данте[346]. Он мог бы еще добавить, что глаза художника — самое чистое и прозрачное из всех окон.

Один из заказов миланского герцога позволил Леонардо показать свою изобретательность в полную силу. Примерно в середине 1490-х годов его попросили расписать стену трапезной одного из миланских монастырей. Сюжет позволил художнику проявить всю смелость своего воображения: сцена Тайной вечери — последнего перед распятием совместного ужина Христа с его учениками, во время которого Христос предсказывает, что один из них его предаст, а другой отречется от него. Леонардо изображает момент, когда Иисус раскрывает предательство Иуды, повергая в шок собравшихся апостолов, которые в одном порыве являют целую драму жестов и выражений лиц[347]. Картина была настолько поразительной и реалистичной, что монахи, сидя на своих скамьях, наверняка не скрывали удивления, когда с нее сняли покрывало: сама трапезная, казалось, расширилась, став частью воображаемого мира[348]. Уходящие вдаль линии перспективы фокусируют наш взгляд на голове Христа — точке спокойствия, вокруг которой разворачивается действие. Художник проявил изобретательность не только в композиции, но и в технике живописи — быть может, даже излишне. Он придумал писать масляной краской прямо по стене (вместо настоящей фресковой техники, применявшейся Мазаччо и другими), — однако вскоре картина начала разрушаться, так что последующим поколениям осталось лишь догадываться о том, как выглядел оригинал под слоями множественных реставраций.

Более ясное представление о силе наблюдательности Леонардо можно составить по портретам, написанным им в Милане. На одном из них изображена молодая женщина по имени Чечилия Галлерани, которая оказалась, не совсем случайно, любовницей покровителя Леонардо, герцога Сфорца. Сеточка для волос, обтягивающая голову, пряди, обрамляющие лицо, черные стеклярусные бусы, бархатное платье с вышивкой и едва различимая золотая вуаль придают облику Чечилии уверенность, не свойственную ее пятнадцатилетнему возрасту. Ее вопросительный взгляд устремлен влево, за пределы картины, как будто она услышала какую-то удивительную новость. Художник передает ее ясный и пристальный взгляд, изящество и силу ее руки, которой она держит горностая, словно это музыкальный инструмент. Горностай изображен одновременно формализированно, как элемент геральдики (вроде тех животных, которых писал Пизанелло), и совершенно естественно: его гладкая шерстка покрывает теплое, живое тельце. Это сродство человека и животного лучится жизнью и разумом, как ни одна картина, написанная прежде[349].

Леонардо да Винчи. Дама с горностаем. 1498–1490. Масло, дерево. 54 × 39 см

Портрет Чечилии как образ знания и красоты стал еще и пророчеством. Сбежав от герцогских ласк, Чечилия стала успешной поэтессой и играла видную роль в жизни Милана. Ее побег был еще большей удачей, если учесть, что всего через десять лет Милан сдался французам, и герцог со всем его двором отправился в изгнание. Да Винчи, как и другим придворным художникам (в том числе его другу, архитектору Донато Браманте), также пришлось уехать. Если бы Леонардо больше интересовался древнеримской скульптурой и архитектурой, он бы, несомненно, поехал вместе с Браманте в Рим (это напоминало бы поездку Брунеллески и Донателло столетием ранее). Обоим художникам было известно, что только там можно изучить классический стиль прошлого.

Браманте прославился в Милане своей величественной архитектурой, вдохновленной Римом. Как и его предшественники Альберти и Брунеллески, он целыми днями, неделями и месяцами изучал, измерял и рисовал римские постройки, собирая информацию для собственных архитектурных проектов. Он даже написал путеводитель по развалинам Рима, посвященный его «сердечному, дорогому и милейшему коллеге» Леонардо да Винчи[350]. Титульный лист украшало ксилографическое изображение фигуры человека с акцентированной анатомией, делающего зарисовки среди руин — идеальный символ аналитического духа, очарования человеческим телом и древней архитектурой, — тем, что увлекало в Милане обоих художников.

[340] Beek W. E. A. van. Functions of sculpture in Dogon religion // African Arts. Vol. 21. No. 4. August 1988. P. 58–65.

[341] Hersak D. On the concept of prototype in Songye masquerades //African Arts. Vol. 45. No. 2. Summer 2012. P. 12–23.

[342] Garlake P. S. Great Zimbabwe. London, 1973.

[343] Ndoro W. Great Zimbabwe // Scientific American. Vol. 277. No. 5. November 1997. P. 94–99.

[344] Huffman T. N. The soapstone birds of Great Zimbabwe // African Arts. Vol. 18. No. 3. May 1985. P. 68–100.

[345] Kemp M. Leonardo da Vinci: The Marvellous Works of Nature and Man. London, 1981. P. 42.

[346] Леонардо да Винчи. Трактат о живописи / пер. А. Губарева. М., 2010. С. 9.

[347] Clark K. Leonardo da Vinci. London, 1939. P. 152.

[348] Goethe J. W. Observations on Leonardo da Vinci’s celebrated picture of the Last Supper / trans. G. H. Noehden. London, 1821. P. 7–8.

[349] Kemp M. Leonardo da Vinci. Op. cit. P. 201.

[350] Pedretti C. Newly discovered evidence of Leonardo’s association with Bramante // Journal of the Society of Architectural Historians. Vol. 32. No. 3. October 1973. P. 223–227.