– Что они там наработают, на этом востоке, бездомные-то? – спросила Ханна в наступившей тишине. – Голодные, слабые!
Услыхав этот вопрос, мама в испуге присела возле стола. До нее тоже наконец дошло, что депортация – одна сплошная ложь.
– Они… – Симон судорожно искал объяснение, которое позволило бы ему сохранить лицо, но не слишком напугало бы Ханну. – Они…
– …они там подкормятся, – соврала я. – На селе-то еды побольше!
– Там они будут как раз у источника пищи, – подхватил Симон.
Мы дружно лгали младшей сестре, чтобы она не боялась. Лгали так же, как немцы лгали нам, евреям, чтобы мы были послушны, как дети.
Но полностью убедить Ханну нам не удалось. До сегодняшнего дня я никогда ей не лгала, в худшем случае чего-то недоговаривала, но не лгала никогда. Я не хотела занимать по отношению к ней позицию взрослого. Но теперь немцы вынудили меня сказать неправду. И это – я почувствовала по ее реакции, по тому, как она ссутулилась и отвела глаза, – стеной встало между нами.
– Мне… мне пора, – сказал Симон, надевая фуражку. И снова повернулся к маме: – В ближайшие дни лучше посидеть дома. Я буду приносить вам еду.
– Спасибо, – улыбнулась она и погладила его по щеке, как в былые времена, когда он еще жил с нами. Он отстранился, махнул на прощание Ханне и перед тем, как выйти, бросил быстрый взгляд на меня. В этом взгляде читалась тоска. И просьба о прощении. Он сам сожалел о том, что причинил мне столько боли, и даже, наверное, о том, что на много месяцев нас забросил. Он уже хотел отвернуться, но я сказала:
– Не заходи слишком далеко.
Его взгляд стал еще тоскливее, глаза наполнились слезами, и он ответил:
– Я уже.
18
Ночью мне снились сны. На удивление – не про солдат. Не про ужасы. И не про смерть. Просто нелепые сны. Нелепые, потому что прекрасные. Во сне я была счастлива. Несмотря ни на что. Мне снилось, как мы целуемся с Даниэлем. Сон из тех, которые хочется смотреть и смотреть, а проснувшись – еще долго лежать с закрытыми глазами. Мир грез был гораздо краше мира настоящего, в нем было гораздо больше яркости и силы. Вот бы так и нежиться в объятиях Даниэля, целоваться и целоваться без конца! Возвращаться в реальность, ко всем кошмарам гетто, мне не хотелось. Я лежала с закрытыми глазами и все еще ощущала этот чудесный поцелуй, восстанавливала в памяти каждую мелочь: и какие у Даниэля шершавые губы, и как прижимаются друг к другу обнаженные тела… Но сон мерк, и чем отчаяннее я пыталась за него ухватиться, тем быстрее он рассеивался.
Кругом царила тишина. Слышалось только спокойное дыхание мамы и посапывание Ханны. Обе спали глубоко и крепко. Я все еще не открывала глаз: хоть редким покоем насладиться…
Но покой длился недолго.
Я услышала тяжелый топот. Сапоги. Топот ворвался в наш дом, но не загрохотал по лестнице, а переместился во внутренний двор.
Я затаила дыхание и крепче сжала веки в надежде, что морок рассеется, если я не стану на него смотреть. Словно это кому-нибудь когда-нибудь удавалось.
Голос во дворе гаркнул:
– Все жильцы во двор! Каждый может взять пятнадцать килограммов вещей!
Тут я распахнула глаза. Все грезы разом вылетели у меня из головы. Я вскочила и подбежала к выходившему во двор окну. Ханна и мама вяло закопошились, но ни на них, ни на занывшее тело я не обратила почти никакого внимания – потому что во дворе стояли десять еврейских полицаев.
Командовал ими низкорослый мужичонка с пышными усами – усы у него, казалось, больше, чем он сам. В других обстоятельствах и без формы вид у него был бы комичный – он напоминал персонажа из комедии с Лорелом и Харди. Однако сейчас примечательная внешность делала его еще страшнее, чем если бы он был бугаем с исполосованной шрамами мордой.[10]
Полуодетая, я выскочила из нашей норы в комнату краковчан, которых ни мое появление, ни мой вид не потревожили: они были слишком заняты сборами. Я выглянула из окна на улицу Милую: ее перекрыли сетчатыми заграждениями. Одни еврейские полицаи охраняли подъезды, другие ломились в дома. Похоже, перед ними стояла задача выгнать всех людей из квартир, лестниц и подвалов, а потом загрузить в запряженные лошадьми телеги, стоящие посреди улицы, и отвезти на Умшлагплац, откуда уходят поезда на восток.
Возле телег стояли эсэсовские солдаты и кормили животных. Сгонять людей они предоставляли еврейским полицаям, а сами предпочитали наглаживать лошадок. Скотине харч наверняка достается получше, чем нам.
Оторвавшись от этого зрелища, я бегом бросилась назад в нашу конуру. У мамы и Ханны лица были перепуганные. Внизу разорялся усач:
– Кто добровольно во двор не явится, того приведем силой!
Я прикинула все варианты. Прятаться бессмысленно: для этого нужно было заранее соорудить какой-нибудь потайной шкаф или приготовить одно из подвальных помещений. Чердак тоже не выход, полицейские его наверняка обыщут. С чердака вылезти на крышу – несмотря на раненую руку и опухшую лодыжку, я бы, наверное, сумела это сделать, Ханна, вероятно, тоже, но мама точно нет.
Выбора у нас не было.
– Сейчас выясним, – сказала я им, – чего стоят бумажки Симона.
Наши краковские соседи вовсю готовились на выход. Дети плакали, но никто из взрослых их не утешал. Только отцы бормотали молитвы.
[10] Стэн Лорел и Оливер Харди – британский комедийный дуэт, активно снимавшийся в кино в 1930–1940-х.