Ханна стояла посреди нашей тесной конурки на матрасе и грызла ногти. Никогда она этого не делала. Мама принялась лихорадочно хватать одежду и запихивать в большую сумку – чемодана у нас не было.
– Зачем тебе это? – спросила я.
– Если мое удостоверение их не устроит, не можем же мы ехать на восток с пустыми руками. – Она погладила Ханну по волосам. – Зимы там лютые. Ты что, хочешь, чтобы Ханна замерзла?
Зимние холода нам там вряд ли грозят. Мама тоже это подозревала, но гнала от себя подобные мысли. И я не стала мешать ей собирать вещи, а Ханне – дальше грызть ногти, хотя указательный палец левой руки она уже обкусала до крови. Я провела ладонью по щепастой деревянной столешнице, стараясь сосредоточиться на этом ощущении. Мне снова хотелось почувствовать, что на свете есть что-то еще, кроме моего страха. Но тут незнакомый голос взвился за стеной:
– Живей, живей, живей!
И сорвался. Голос был не стариковский, но лихорадочный, почти истеричный. Краковские женщины запротестовали, закричали, что не все вещи успели уложить. Их мужья отмалчивались, а полицейский рявкнул:
– Да мне плевать! Плевать!
Женщины тоже разразились рыданиями, и все семейство вытолкали из квартиры.
От испуга мама даже укладываться перестала. За шумом, который подняли краковчане, шаги полицейских были не слышны, но мы понимали, что на очереди наша комната.
Со двора донесся умоляющий мужской голос, мне незнакомый:
– Но это мои родители! Пусть они останутся со мной!
Да ведь родители для немцев не родственники… Мужчина закричал от боли. Похоже, полицейские пустили в ход дубинки.
Стоны избиваемого перекрикнул женский голос:
– Но мой муж работает у Шульца!
– Удостоверение есть?
– Так оно же у него на работе!
– Тогда едешь с нами!
– Нет! Нет! У него есть удостоверение!
Этот голос был мне знаком. Кажется, это бывшая аптекарша, которая живет двумя этажами ниже нас? Или старуха Шейндель, которой Ханна вечно совала сладости, пока у самой еще водились?
Не успела я сообразить, кто это кричал, как нашу дверь распахнули пинком и в комнату ворвались двое еврейских полицейских с дубинками. Совсем молоденькие. Как Симон. У одного были светло-каштановые волосы, которые липли к потному от возбуждения лбу, а у другого под полицейской фуражкой был наголо бритый череп: видимо, недавно он выводил вшей.
– На выход! – рявкнул тот, что с прилипшими патлами.
Я посмотрела на маму. Она замерла в оцепенении. Почему она, черт возьми, не покажет удостоверение?
– На выход! – опять заорал юнец с липкими патлами, а бритый вскинул дубинку. Ханна раз – и села на корточки. Словно пытаясь притвориться невидимкой.
Толку-то.
Поскольку мама по-прежнему не могла вымолвить ни слова, я выпалила:
– Она работает у Тёббенса!
– Удостоверение!
Мама стояла не шелохнувшись. Я сама схватила бумажку со стола. Потный полицейский уставился на нее. Только бы не распознал подделку…
И вдруг я подумала: если бы мама действительно работала у Тёббенса, она была бы уже на фабрике. Шила бы пальто, сворачивала искусственные цветы, что там еще люди делают. Сейчас и до полицейского дойдет!
Тот все пялился в удостоверение. Казалось, что он не столько проверяет его подлинность, сколько использует возможность на миг уйти в себя от всего этого безумия.