– Что? – Вот тут я действительно удивилась.
– Его изготовил мой друг Мамель, – пояснил Симон. – Между прочим, даровитый художник. У немцев в штабе карточки делает.
– Ну-ну, есть чем гордиться, – горько проговорила я.
Симон, конечно, понял, что эта колкость больше относится к нему самому, чем к его другу.
– Этой карточкой он спасает вам жизнь, ничего не требуя взамен!
Он произнес это ядовитым тоном, явно подразумевая: я спасаю вам жизнь, ничего не требуя взамен.
– Вообще-то он деньги за это берет.
– Естественно.
– Естественно, – повторила я холодно.
– И немаленькие.
– Естественно, – сказала я еще холоднее.
– Если бы я не похлопотал, – Симон начал злиться, – вас бы попросту… – Он бросил быстрый взгляд на Ханну и ради нее тоже укрылся за официальной формулировкой: – Депортировали.
Похоже, он тоже не очень-то верит, что немцам на востоке так уж нужны рабочие руки для сельского хозяйства. А может, у него и более точные сведения об их планах имеются? Нет, не может еврей способствовать уничтожению других евреев. Даже если это полицейский. Брать взятки, лупить евреев дубинками и выполнять преступные приказы – всё это предатели делают, но это несравнимо с тем, чтобы собственных сограждан отправлять на смерть. Если бы Симон был абсолютно, стопроцентно уверен, что депортированных немцы убивают, он бы давно уже снял форму. По крайней мере, мне хотелось в это верить.
– Симон нам очень помог, – поддакнула мама и кивнула на фальшивое рабочее удостоверение, лежащее на столе. Подразумевалось: мы должны быть ему благодарны и больше ни в чем не упрекать.
Конечно, она права. На данный момент мне, Ханне – нам всем – на руку тот факт, что Симон продал совесть полицаям. Выходит, папа правильно сделал, отдав последние деньги за то, чтобы Симона взяли на службу в полицию.
Я ощутила укол совести. Выходит, я получаю выгоду от того, что мой брат – подлец. Может, и я таким образом совершаю подлость? Мне стало стыдно. Нестерпимо стыдно. И захотелось, чтобы Симон тоже устыдился – всего того зла, которое совершает ради нашего и своего спасения. Я спросила с вызовом:
– Куда вы ездили с немцами?
Он с сомнением покосился на маму и Ханну – не хотел при них говорить.
В чем бы он ни был замешан, я считала, они должны знать. Пусть ему будет стыдно.
– Куда? – повторила я.
– Наш отдел прикрыли. Мы теперь не контактами с польской полицией занимаемся, а помогаем при депортации…
Он запнулся.
Я требовательно смотрела на него. Он так толком и не ответил на мой вопрос.
– Устроили облаву на бездомных, – тихо признался Симон.
Внутренним взором я увидела, как немцы и еврейские полицаи, в том числе и Симон, лупят слабейших из слабых. Больных, стариков, детей. Значит, на его сапогах – кровь этих людей.
И тут я стала молиться. Молиться, чтобы кровь не принадлежала бездомному ребенку. И за этого ребенка тоже. Но в первую очередь – за Симона. И самую капельку за себя.
Симон сглотнул. И снова, и еще раз. Мне удалось-таки его пристыдить.
Но никакого удовлетворения это мне не принесло.
Симон сам мучился от того, что делал. Несчастный, трусливый мальчишка. С дубинкой в руках.
Моего сострадания не хватило, чтобы обнять его. Слишком омерзительно то, чем он занимается. Но злиться на него у меня тоже больше не получалось.