– Надо двигаться дальше! – поторопил его бритый напарник.
Потный полицейский вернулся из своего внутреннего убежища назад в реальность. Что он скажет? Поведется на обман? Или заберет нас?
Он открыл рот… и ничего не сказал.
– Пора! – наседал напарник.
– Бумаги в порядке, – выговорил наконец полицейский. Отдал мне удостоверение – оно было все сырое там, где он держал его мокрыми пальцами. Понял ли он, что оно фальшивое? И что мама уже должна быть у Тёббенса? Если да, то он пощадил нас сознательно, по-видимому испытав облегчение от того, что нашлось законное основание хоть кого-то не гнать во двор. Слабый проблеск человечности.
Незваные гости поспешили прочь. А мы остались.
Внизу отдавали приказы полицейские. Плакали дети. Плакали женщины. И мужчины явно тоже. Мы не осмеливались подойти к окну и выглянуть во двор.
Мама опустилась на матрас, глядя на полусобранную сумку. Ханна съежилась на полу, до крови кусая очередной палец. А я гладила ладонью стол, гладила и гладила и все никак не могла успокоиться.
19
Может, через час – а может, через пять минут или через полтора года, я потеряла счет времени – я открыла дверь и шагнула в комнату, в которую краковчане никогда больше не вернутся. Все то время, что мы делили квартиру с этим многочисленным семейством, я мечтала, чтобы они куда-нибудь делись. И вот они делись. И это было ужасно.
По комнатам словно ураган пронесся. Мебель перевернута, одежда разбросана, даже молитвенники валяются где ни попадя. Немыслимое дело: в каком же смятении эти глубоко верующие мужчины собирались, что их забыли!
Бродя по комнатам, словно во сне, я травмированной лодыжкой ударилась о стул. И даже немного обрадовалась этой боли: она на миг отвлекла меня от замогильной атмосферы.
Внезапность вторжения оставила след и на кухне. На тарелке лежал надкушенный ломоть хлеба. В животе у меня заурчало. Когда я в последний раз ела? Вчера? Нет. Позавчера. После того как меня стошнило яблочным соком, мне кусок в горло не лез.
Я остановилась, глядя на хлеб. Никогда я ничего не крала. Но разве это кража – взять то, что брошено человеком, который никогда уже не вернется? Стану ли я от этого воровкой?
Нет.
Вот мародеркой – вполне может быть. А это еще хуже. Или нет?
С другой стороны, тот, кто не доел этот хлеб, не умер. Он сейчас на Умшлагплац. А может, уже в поезде, едущем на восток. Где он окажется в одной из душегубок Хелмно. А может, какое-то время еще проработает на полях. Все равно, где бы он ни был, ему никакой пользы не будет от того, что хлеб здесь на столе заплесневеет. Так что угрызений совести я испытывать не должна.
И тем не менее я их испытывала. Но хлеб все равно надкусила.
Медленно пережевывая мякиш, я осмотрелась. Еды здесь хватит на несколько дней. Нам не придется выходить на улицу, рискуя угодить в облаву. Отлично. Мои губы сложились во что-то вроде улыбки.
С хлебом в руке я вышла на лестницу. Ни души – никогда я еще не видела здесь такой пустоты. На лестничных клетках тоже валялись брошенные одеяла и одежда, а кое-где и книги.
– Дом призраков какой-то! – раздался голос сверху, и от испуга я выронила хлеб. Подняла глаза: на нашем этаже Ханна стояла у перил и обозревала разорение.
– Черт, напугала! – рассердилась я. А она, тревожно вглядываясь в глубину лестницы, спросила:
– Мы одни остались?
Мне этот вопрос в голову не приходил. Квартир в доме много, и наверняка где-то живут люди, которым дозволено остаться. Сейчас они на работе, а вечером вернутся в дом призраков. И только тогда узнают, что их близких депортировали. В моих ушах снова эхом отдалось: «Мой муж работает у Шульца!» – «Удостоверение?» – «Так оно же у него на работе!» – «Тогда едешь с нами!»
Я была почти уверена, что этот молящий голос принадлежал доброй пани Шейндель.
– Да нет, наверняка не одни, – ответила я Ханне.
– Но однее, чем раньше, – тихо откликнулась она.
Мне хотелось как-то подбодрить ее после пережитого ужаса. Ей это было необходимо. Но вместо нежностей я сказала:
– Давай-ка поедим.
Когда все плохо, ничто так не поднимает настроение, как еда. От краковчан остался не только хлеб, но и масло. И мы дружно накинулись на еду. Мама. Ханна. Я. Глядя, как Ханна впервые за много времени смакует сытный завтрак, я перестала мучиться угрызениями совести за то, что наложила лапу на чужие продукты.