– В то же время, – продолжал Даниэль, – самому Корчаку постоянно предлагают вывести его из гетто. Евреи за рубежом наседают на него, собрали кучу денег. Но он говорит, что пойдет со своими сиротами на смерть и…
– Тс-с. – Я приложила палец к его губам. Я не желала слышать о смерти.
Вот бы лежать на этом матрасе целую вечность – просто лежать и все. Никуда не ходить. Отгородиться от мира. Нежиться в объятиях Даниэля.
Увы, это невозможно. Если, конечно, я не хочу, чтобы все мы загнулись от голода.
Наши продуктовые запасы я переоценила: еда быстро иссякла, ведь мы, само собой, не единственные обшаривали опустевшие квартиры. Были, во-первых, люди, которые, как и мы, уцелели во время чисток, а во-вторых, бездомные, переворачивавшие вверх дном все шкафы в поисках съестного. Пару раз я шугала их даже из нашей квартиры.
Симон больше не появлялся – похоже, считал, что и так сделал для нас достаточно. А может, был слишком занят: бил смертным боем евреев. Скорее всего, и то и другое. Так или иначе, брата нужно навестить: пусть озаботится нашим пропитанием.
На одиннадцатый день акции я впервые вышла на улицу. Раны мои почти зажили, отек на ноге спал. Но все равно я остановилась на пороге, пораженная тем, как жарко на улице. Июльское солнце палило, и, если бы в гетто была зелень, она бы наверняка вся засохла.
Однако не только жара изменила гетто. Если до акции над ним висела гнетущая атмосфера отчаяния и тоски, то теперь воздух был пропитан страхом. Люди спешили по улицам, не глядя по сторонам. Лица у них были зачумленные. Одни искали работу. Другие – пристанище. И все надеялись любой ценой спастись от депортации.
Метрах в двадцати от нашего дома как раз шел пожилой человек с неестественно светлыми волосами. Он показался мне смутно знакомым, и лишь через пару секунд до меня дошло, кто это такой.
– Юрек? – воскликнула я.
Тот остановился. И впрямь Юрек! Только волосы у него теперь не седые, а крашеные, сам выбрит и причесан. Благодаря чему выглядит лет на десять моложе. Впрочем, все равно далеко не мальчик.
Он тоже узнал меня, но шагу не сбавил.
Я бросилась к нему, перегородила дорогу и вместо приветствия прямо спросила:
– Ты что, волосы покрасил?
– Лавку пришлось закрыть, мне нужна работа. Позарез нужна. – В его голосе была тоска. – Немцы хотят оставить только трудоспособных. Старикам работы нет…
Глаза его потускнели. Ничего не осталось от того весельчака, который беззаботно смотрел в лицо смерти, зная, что за плечами – прекрасная, полнокровная жизнь.
Теперь я убедилась: когда смерть приближается по-настоящему, беззаботно ее не встречает никто.
– Так вот почему ты покрасил волосы…
У меня это в голове не укладывалось. К своему полному изумлению, я обнаружила, что он даже нарумянился слегка, лишь бы выглядеть моложе.
– Да не я один. Ты по сторонам-то погляди, – откликнулся он. И правда: некоторые пожилые женщины тоже, как Юрек, покрасили волосы. – А на них вон глянь… – Юрек указал на двух мальчишек, шагавших по улице вместе с родителями. Мальчишки эти были немногим старше Ханны, но одеты в костюмы и галстуки, которые прибавляли им несколько лет. Как раз столько, сколько нужно, чтобы получить спасительное место на одном из производств.
У меня мурашки побежали по коже. Будто я попала на какой-то чудовищный маскарад, где правит бал сама смерть.
Мурашек стало еще больше, когда к нам подошла старуха с опущенной головой. В противоположность Юреку, она даже не пыталась молодиться. В руке она сжимала амулет, которым помахивала в нашу сторону, главным образом – в мою.
– Защитные чары, недорого. Защитные чары, недорого… – затянула она жутковатый напев, который в других обстоятельствах не вызвал бы ничего, кроме смеха.
Я так оторопела, что не знала, как реагировать, а Юрек энергично замахал на нее руками:
– Отвяжись, ведьма!
Старуха засмеялась и сунула ему амулет прямо под нос:
– А проклясть-то могу и забесплатно!
Юрек ответил:
– Да мы и так проклятые.
– Что правда, то правда! – Она снова засмеялась и поковыляла прочь.