А потом наконец увидел меня. По его взгляду я поняла: он еще не понял, что я сделала. Ни о чем не спрашивая, он быстро поднялся – слишком уж быстро для своего состояния. Пошатнулся, я хотела его подхватить, но он грубо оттолкнул мою руку. Я в испуге отпрянула.
Даниэль собрался с силами. И поковылял к слуховому окну, явно торопясь к детям. Похоже, он не понимал, сколько часов прошло, не заметил, как низко уже опустилось солнце.
– Их там нет, – тихо сказала я.
Даниэль все равно открыл окно. Не слышал. Или, вероятнее, не хотел слышать.
– Их там нет, – повторила я чуть громче. И добавила, поскольку он по-прежнему не обращал на меня никакого внимания: – Их увезли.
Даниэль медленно повернулся ко мне. В первую секунду он был потрясен. Потом на глаза навернулись слезы. Слезы ярости.
– Ты не имела права!..
– Но ты… – пролепетала я, желая сказать, что он не оставил мне выбора.
– Ты не имела права!
– Ты бы погиб… – тихо отозвалась я.
– Мое место рядом с ними!
– Я бы этого не пережила, – прошептала я.
В его глазах сверкала ненависть. Словно это я виновата, что Корчака с детьми увезли. Не эсэсовцы, а именно я – я ответственна за то, что ему придется дальше жить сиротой, вместо того чтобы вместе со всей семьей отправиться в мир иной. Который, возможно, и впрямь лучше этого, как убеждал Корчак в своей пьесе.
– Я люблю тебя, – сказала я.
В первый раз сказала.
Никогда еще я не испытывала на себе такой всепоглощающей ненависти.
24
Словно во сне, брела я по улицам гетто. Ничего не чувствуя. Ни жары, ни жажды, ни как саднит обгоревшая кожа. Я не смотрела по сторонам, мне было все равно, что за любым углом я могу угодить в эсэсовскую облаву. В моей душе зияла дыра.
Человек всегда чувствует, когда теряет кого-то навсегда. Даниэля я потеряла.
Только оказавшись перед нашим домом, я вспомнила, что вообще-то собиралась к Симону. И то вспомнила лишь потому, что с другой стороны улицы к дому как раз подходил мой брат. С корзиной, в которой лежали хлеб, ветчина и сыр. Еда не вызвала у меня ни малейшего аппетита, хотя я давно должна была проголодаться.
– Нам надо поговорить, – с нажимом сказал Симон, когда мы сошлись перед нашим домом.
Я ничего не ответила.
– Нам надо поговорить, – повторил он.
– Ну вот и говори, – вяло отозвалась я, опускаясь на ступеньки. Солнце садилось за дома на противоположной стороне улицы. Буйство пламенеющих красок, которым хотелось любоваться бесконечно.
– Мы должны устроить вам укрытие, – заявил Симон.
Я не отвечала, созерцая пылающее небо.
– Да боже ты мой, Мира! – Симон схватил меня за плечи и приблизил свое лицо к моему. – Вы все в опасности! Они всех заберут!
Изо рта у него пахнуло табачным духом. С каких пор он начал курить? Впрочем, все равно.
– Они будут прочесывать дома снова и снова, – продолжал он. – Поскольку добровольно на Умшлагплац идут мало – даже за варенье, – нам в полиции поставили условие: кто не приводит пять евреев в день, того самого депортируют.
Тут я наконец осознала, что́ он говорит:
Конец ознакомительного фрагмента.