– Раз так, лучше уж я пить не буду. – Я улыбнулась в ответ и села за стол, не выпуская его руки.
– Давай я, – предложила сестренка, взяла белый фарфоровый кувшин и плеснула воды в стакан.
– Вот спасибо, – сказала я.
– Но с раной на руке ты еще вчера пришла, – заявила Ханна. Она не желала отступаться и все не теряла надежды выяснить, при каких обстоятельствах меня ранили.
– С какой еще раной? – осведомился Даниэль. Он стоял у стола рядом со мной, и я по-прежнему держала его за руку.
– С раной, о которой мы сейчас говорить не будем, – ответила я. У меня никаких сил не было рассказывать Даниэлю о встрече с Амосом и его товарищами из «Хашомер Хацаир».
– Ах вот с какой! – Он понимающе улыбнулся.
Я наконец выпустила его руку, и он нежно погладил меня по шее. И я почувствовала, что на свете есть еще что-то, кроме моего страха. Его забота. Его любовь. До меня вдруг дошло, что от страха, ярости и усталости я ни на миг не задумалась, каково в этот ужасный день приходится Даниэлю. Чем обернется немецкий указ для приюта?
– Что сказал Корчак? – спросила я у Даниэля.
– Он собирался переговорить с юденратом.
– И?
– Не знаю. Я к тебе торопился.
– Ну уж Корчак-то точно сможет договориться, чтобы сирот не… – Я запнулась. Слишком жутко было озвучить эту мысль – что все эти резвые, живые, любовно выпестованные Корчаком и Даниэлем дети погибнут. Поэтому я прибегла к немецкому эвфемизму: – Не депортировали.
Понятно, почему немцы так выражаются. С «депортацией» еще можно как-то смириться, если не прозревать истинного значения этого слова.
– Если кто и сможет защитить детей, – проговорил Даниэль, – то только Корчак.
В его голосе прозвучала глубокая убежденность. Он верил в своего приемного отца больше, чем в господа бога. Больше, чем мама в Симона. Не меньше, чем наши религиозные соседи во Всевышнего. Вера Даниэля в Корчака была истовой и искренней.
Не будь это так ужасно по отношению к маме, я бы тоже не возражала, чтобы мы с Ханной были сиротами, находящимися под защитой этого доброго, хоть и усталого, пожилого человека с бородкой.
Даниэль перестал гладить меня по шее. Я сразу поняла:
– Ты обратно в приют?
– Да, пора, что делать, – ответил он. Но, конечно, он и сам туда стремился. Как бы он меня ни любил, мне всегда приходилось делить его с приютскими детьми. Даже сейчас – особенно сейчас. Нравилось мне это или нет. И мне стыдно было признаваться себе, что в общем-то мне это совершенно не нравилось.
Я встала и вздрогнула, наступив на поврежденную ногу. Поцеловала его в щеку. Он улыбнулся, как бы благодаря меня за то, что я не требую, чтобы он побыл у нас подольше. Мы обнялись и постояли, прильнув друг к дружке. Наконец он сказал:
– До встречи.
– До встречи, – откликнулась я.
Даниэль покинул нашу тесную конуру, а я подумала: хоть мы и уповаем на то, что еще увидим друг друга, никто из нас не может сказать, когда эта встреча произойдет. Вот почему мы и не сказали ни «до вечера», ни «до завтра».
Прежде чем я успела осмыслить, что это значит, Ханна осведомилась:
– Ты уже скажешь, откуда у тебя рана на руке, или нет?
Рана на руке… Встреча с Амосом была всего-навсего вчера, а казалось, будто прошла целая вечность. Что мне до него? Вот Даниэль всегда рядом, всегда поддержит. А Амос думает только о своей «Хашомер Хацаир».
– Или нет, – ответила я сестренке и в изнеможении опустилась на матрас.
Ханна надулась. Похоже, она в полной мере еще не уяснила, что творится в гетто. Впрочем, как и большинство взрослых. И хотя я считала, что лучше многих понимаю суть происходящего, но тоже подозревала, что мне известно далеко не все.
Надо все-таки рассказать Ханне, что нам грозит. И я это сделаю. Но потом. Когда буду уверена, что брат сумеет нам помочь, а значит, у нас есть надежда. И когда посплю немного.