– Тонкое наблюдение, – вяло пошутила я, пытаясь притвориться, что все не так уж плохо.
Даниэль улыбнулся. Ради меня. Это самое замечательное его свойство – он точно знает, когда лучше промолчать. Вот и сейчас он не стал выяснять, где я была и от кого или от чего мне так досталось. Хотя все эти вопросы наверняка жгли ему душу. И не начал бросаться упреками вроде: «Я же тебе говорил, контрабанда до добра не доведет!» – ему и в голову такое не пришло. Он просто обнял меня и прижал к себе.
Я расплакалась.
Потому что родной брат отколошматил меня дубинкой. Потому что людям из Кракова суждено погибнуть, а я их даже предостеречь не могу. Вернее, не хочу. И потому что я увидела в глазах немца, что я для него не человек. Все мы не люди. И Ханна тоже.
Слезы текли ручьем.
Даниэль крепко сжимал меня в объятиях. Если бы не он, меня бы совсем развезло.
Наконец он решился прервать мои всхлипывания и заговорил:
– Все будет хо…
– Не надо! – перебила я и высвободилась из его объятий. Я не хотела слышать эту ложь. Эту пустую, беспомощную фразу. Не хотела злиться на Даниэля, как когда-то злилась на отца.
Подошедшая Ханна протянула:
– Н-да, видок у тебя помятый…
Тут я даже засмеялась. Несколько истерически, но все же.
– Что случилось? – спросила мама. Кажется, она не была до конца уверена, что хочет знать ответ.
Я решила преподнести им приукрашенную версию событий. Несостоявшуюся вылазку я ни словом не упомянула, хотя про себя задавалась вопросом, какие объяснения дам Ашеру. Депортация депортацией, а отчета босс мафии потребует.
Вновь открывшиеся обстоятельства, наверное, могут отчасти служить мне оправданием. С другой стороны, люди вроде Ашера не стали бы тем, чем стали, если бы страдали излишней снисходительностью.
Об Ашере я решила пока что не думать: на данный момент у меня есть заботы понасущнее.
Как это жутко – оказаться в положении, когда думаешь: босс мафии, чье поручение я не выполнила, не самая большая моя проблема!
И я рассказала, что ходила в штаб-квартиру полиции, рассчитывая попросить Симона о помощи, и напоролась на эсэсовских солдат. Поведала даже, что меня избил еврейский полицай – как бы я иначе, без этой полуправды, объяснила свое состояние? – но, разумеется, не призналась, что это был мой собственный брат.
– Симона-то повидала? – спросила мама.
– Да, – выплюнула я с яростным шипением.
Даниэль взял меня за руку, желая утишить мою злость, но меня это не успокоило.
– Он нам поможет? – спросила мама.
– Обещал помочь, – ответила я чистую правду – и вспомнила, как плакала перед ним на земле. Я так впилась пальцами в руку Даниэля, что он еле заметно вздрогнул. Любой другой на его месте вырвал бы руку, но он не хотел оставлять меня без поддержки.
– Если Симон сказал, что поможет, – проговорила мама, – он сдержит слово.
Она по-прежнему любила сына, хотя он давным-давно у нас не показывался и не делился ни единой крохой из пайков, которые получал у себя в полиции. Но мама все ему прощала – как и папе.
Моя злость перекинулась с Симона на нее. Я вцепилась в Даниэля еще крепче – он и это выдержал. И именно благодаря опоре, которую он мне давал, я наконец-то начала расслабляться. Гнев потихоньку уступал место усталости: все-таки спала я всего пару часов, и излупили меня так, что мама не горюй.
– Пить хочешь? – спросил Даниэль.
– Да, спасибо.
– Тогда пусти меня. Рука нужна, чтобы налить. – Он ласково улыбнулся.
Улыбнулся. В такой-то день. Он просто чудо.