Солдаты прошагали мимо, за ними – еврейские полицаи. Симону надо было возвращаться в строй, двигаться дальше, сопровождать нацистов на очередное кровавое дело, в котором он, конечно же, так или иначе будет принимать участие. Может, стоять и смотреть, как расстреливают детей…
Даже если сам он стрелять не будет, его вины это не умалит.
Он преступник. Мой брат, который только что спас мне жизнь, избив меня дубинкой, и ненавидел меня за это.
А я, рыдая на земле у его ног, тоже его ненавидела. Всем сердцем. За то зло, которое он причинит другим. И за то, которое причинил мне.
Он прошипел:
– Я потом зайду к вам, помогу.
Я не прохрипела: без тебя обойдемся.
Желание выжить было сильнее гордости. А Симон – единственный, кто мог спасти нас от гибели.
И за это я ненавидела его еще больше.
Вслед за другими полицейскими он влез в грузовик. Взревели моторы, машины рванули прочь. Наверняка едут сгонять для депортации первых жертв. Выхлоп ударил в нос: я все еще лежала на земле, не в силах подняться.
На меня дохнуло Хелмно.
16
Хотя по плечу и по ребрам Симон лупил что было силы и ушибы ужасно болели – не говоря уже о ране на руке, которая только чудом не разошлась, – больше всего мучений мне доставляла лодыжка. Каждая ступенька лестницы в доме 70 по улице Милой была для меня подвигом, и, когда я добралась до дверей квартиры, лодыжка пульсировала так, что казалось – это какое-то диковинное существо размером с футбольной мяч, у которого быстро-быстро колотится сердце.
Я открыла дверь. В краковском семействе царил большой переполох. Из них никто не работал в юденрате, в еврейской полиции или на каком-нибудь немецком производстве, поэтому они готовились к переселению. Мужчины молились, а женщины собирали потертые чемоданы, прикидывая, как не превысить разрешенные немцами пятнадцать килограммов.
Мне хотелось крикнуть им: «Какая разница, что брать с собой на тот свет!»
А еще больше хотелось рявкнуть на их мужчин-ортодоксов: «Что толку от ваших молитв? Никто вас там, наверху, не слышит! Некому там молиться, не стоит он того!»
Но какая от этого польза? Они все равно мне не поверят. А даже если удастся убедить их в том, какую ужасную судьбу готовят им нацисты, что эти люди сделают?
Неужто будут обороняться? Как защитники Масады? Эти женщины? И их вечно молящиеся мужчины? И старательные маленькие девочки, помогающие складывать вещи? И маленькие мальчики с длинными мелко вьющимися пейсами, играющие в мячик?
Борцы из них никакие. И герои тоже. Они обычные люди, для которых, возможно, даже лучше до самого конца сохранять иллюзии.
Нет, бороться может только молодежь. Например, Амос. И его Эсфирь. И даже…
…я?
Нет, у меня Ханна, я должна о ней позаботиться.
Мне остро захотелось опуститься на колени рядом с этими мужчинами и помолиться о том, чтобы моя сестренка уцелела. В бога я давно уже не верила, но где-то в глубине души еще хотела на него надеяться.
И тут я вдруг поняла, что перезабыла все иудейские молитвы. Помню только католические, которые вызубрила для своей контрабандистской легенды. Вот ортодоксы обрадуются, если я к ним подсяду и начну читать «Магнификат»! Я поневоле усмехнулась. С горечью.
Усмешка не укрылась от древней старухи в платке, и вид у той сделался сердитый. Я резко посерьезнела. Еще не хватало создавать у людей впечатление, будто я над ними смеюсь. Тем более что смеяться я и не думала. Потупившись, я проковыляла мимо, сама при этом чувствуя себя старухой. Не только потому, что у меня болело все тело, но и потому, что невозможность предостеречь соседей лежала на душе тяжким грузом, пусть даже гуманнее оставить их в неведении.
Я вошла в нашу нору. Вот бы здесь законопатиться и никуда больше не ходить…
Мама – небывалое дело – не лежала на матрасе, а сидела за столом. Похоже, давно дожидается, ведь меня с ночи нет дома. Наверняка уже решила, что во время очередной вылазки я угодила в лапы немцам. Увидев меня, она перевела дух. Большого облегчения, конечно, не испытала – больно потрепанный у меня был вид, – но обрадовалась уже тому, что я жива.
Ханна подняла голову от одной из моих английских книжек – «Алисы в Стране чудес». Посредством книг она не только, как я, учила английский, но еще и пыталась разобраться, как великие сказочники слагают свои истории, хотя на иностранном языке понимала содержание лишь отчасти.
Но не только они обо мне беспокоились.
– А вот и ты! – с облегчением воскликнул Даниэль, хотя от него тоже не укрылось, в каком виде я «а вот».