Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наполеон подал вдохновляющий пример того, как войну можно сделать платной, и его безрассудные операции отчасти стали причиной военных бед, постигших Францию в период упадка Директории. Он слишком быстро и поверхностно подчинил Италию французскому протекторату и оставил свои завоевания в руках подчиненных, которым не хватало его успокаивающей тонкости и дипломатического мастерства. Он слишком оптимистично рассчитывал на готовность новых итальянских республик заплатить Франции за свободу от Австрии. Он недооценил, с какой энергией Англия будет сопротивляться французской оккупации Мальты и Египта. Как долго будет сопротивляться разгромленная Турция приглашениям своих древних врагов, России и Австрии, присоединиться к ним в дисциплинировании этих революционеров-нуворишей? Как долго раздел Польши будет держать Россию, Пруссию и Австрию слишком занятыми на востоке, чтобы восстановить божественное право королей на западе?

Почти все монархи Европы следили за возможностью возобновить нападение на Францию. Они увидели его, когда Наполеон отправил себя и 35 000 лучших французских войск в Египет; они воспользовались им, когда эта армия, казалось, была надежно заперта в тюрьме благодаря победе Нельсона при Абукире. Царь Павел I принял избрание гроссмейстером Мальтийских рыцарей и обязался изгнать французов с этого важнейшего острова. Он предложил свою помощь Фердинанду IV в захвате Неаполя. Он мечтал найти дружественные порты для русских кораблей в Неаполе, на Мальте и в Александрии и тем самым сделать Россию средиземноморской державой. 29 декабря 1798 года он подписал союз с Англией. Когда император Франциск II предоставил свободный проход через австрийскую территорию для русской армии, двигавшейся к Рейну, Франция объявила Австрии войну (12 марта 1799 года). После этого Австрия присоединилась к России, Турции, Неаполю, Португалии и Англии во Второй коалиции против Франции.

Слабость Директории проявилась в этом конфликте, который она спровоцировала и могла предвидеть. Она запоздала с подготовкой, неудачно распорядилась военными финансами и неуклюже провела призыв. Она призвала 200 000 человек, но нашла только 143 000 из них годными к службе; из них только 97 000 повиновались призыву; тысячи из них дезертировали по дороге, так что только 74 000 добрались до своих полков. Там они обнаружили хаотичную нехватку одежды, снаряжения и оружия. Дух, который когда-то одушевлял армии республики, покинул этих людей, переживших годы национального беспорядка и разочарования. Безжалостная решимость и дисциплина, с которыми Комитет общественной безопасности планировал и вел войну в 1793 году, отсутствовали в Директории, возглавившей Францию в 1798 году.

Были и первые, обманчивые успехи. Пьемонт и Тоскана были завоеваны, оккупированы и обложены налогами. Победа короля Фердинанда IV, изгнавшего французов из Рима, была аннулирована французами под командованием Жана-Этьена Шампионне, которые вошли в Рим 15 декабря. Фердинанд и его двор с леди Гамильтон и двадцатью миллионами дукатов отступили в Палермо под защиту флота Нельсона. Шампионне захватил Неаполь и основал Парфенопейскую республику под протекторатом Франции. По мере продолжения войны, когда к русско-австрийско-английским войскам присоединялись новые контингенты, французские войска оказались в меньшинстве 320 000 против 170 000. Французским генералам, несмотря на блестящие операции Массены в Швейцарии, не хватало способности Бонапарта преодолеть численное превосходство с помощью стратегии, тактики и дисциплины. Журдан потерпел поражение при Штокахе (25 марта 1799 года), отступил к Страсбургу и подал в отставку. Шерер потерпел поражение при Маньяно (5 апреля), в беспорядке отступил, потерял почти всю свою армию и передал командование Моро. Затем прибыл настоящий «дьявольский человек» Александр Суворов с восемнадцатью тысячами русских и повел их и несколько австрийских дивизий в жестокую кампанию, отвоевывая у французов одну за другой области, которые Наполеон завоевал в 1796–97 годах; 27 апреля он победоносно вошел в Милан; Моро отступил в Геную; Цизальпинской республике Наполеона пришел ранний конец. Оставшись в Швейцарии в одиночестве со своей небольшой армией, Массена оставил свои завоевания и отошел к Рейну.

С легкостью вернув Ломбардию Австрии, Суворов выступил из Милана навстречу французским войскам, наступавшим из Неаполя и Рима; при Треббии (17–19 июня 1799 года) он так разгромил их, что до Генуи дошли лишь их разрозненные остатки. Парфенопейской республике пришел конец; Фердинанд вновь занял неаполитанский трон и установил режим террора, в ходе которого сотни демократов были преданы смерти. Жубер, поставленный командовать всеми уцелевшими французскими войсками в Италии, повел их против Суворова при Нови (15 августа); он безрассудно подверг себя опасности и был убит в самом начале сражения; французы сражались храбро, но напрасно; двенадцать тысяч из них пали на этом поле; и Франция, узнав об этой кульминационной катастрофе, поняла, что ее с таким трудом завоеванные границы рушатся и что русские Суворова могут скоро оказаться на французской земле. Воображение жителей Эльзаса и Прованса представляло его и его людей как «гигантских варваров», как приливную волну диких славян, нахлынувшую на города и деревушки Франции.

Страна, еще недавно гордившаяся своей мощью и победами, теперь находилась в состоянии смятения и страха, сравнимого с тем, что в 1792 году привело к сентябрьской резне. В Вандее снова вспыхнуло восстание; Бельгия восстала против своих французских владык; сорок пять из восьмидесяти шести департаментов Франции были близки к полному развалу власти и морали. Вооруженная молодежь сражалась с чиновниками, посланными призвать ее в армию; убивали муниципальных служащих и сборщиков налогов; сотни разбойников терроризировали торговцев и путешественников на городских улицах и проселочных дорогах; преступники одолевали жандармов, открывали тюрьмы, выпускали заключенных и пополняли их ряды; каждое поместье, аббатство и дом подвергались разграблению; «Большой террор» 1794 года вернулся. Народ надеялся на защиту со стороны людей, которых он послал в Париж; но Советы сдались Директории, а Директория казалась еще одной узурпировавшей власть олигархией, правящей с помощью подкупа, сутяжничества и силы.

В мае 1799 года некогда бывший аббат Сьес, который десять долгих лет назад вызвал Революцию вопросом «Что такое Третье сословие?» и ответил, что оно является и должно называть себя нацией, был извлечен из своей осторожной безвестности и избран в Директорию; поскольку, будучи составителем конституций, он отождествлялся с законом и порядком. Он согласился служить при условии, что Рюбель уйдет в отставку; Рюбель ушел в отставку, получив утешительное выходное пособие в 100 000 франков.93 18 июня сильное меньшинство якобинцев в обеих законодательных палатах заставило директоров Ларевельера, Трейльяра и Мерлена уступить свои места Луи-Жерому Гойеру, Жану-Франсуа Мулену и Роже Дюко. Фуше стал министром полиции, а Робер Линде — главой казначейства; оба были воскрешены из Комитета общественной безопасности. Вновь открылся Якобинский клуб в Париже, где звучали хвалебные отзывы о Робеспьере и Бабёфе.94

28 июня Законодательное собрание под влиянием якобинцев ввело принудительный заем в размере ста миллионов ливров в виде налога от тридцати до семидесяти пяти процентов на доходы выше умеренного уровня. Состоятельные граждане нанимали адвокатов, чтобы найти лазейки в законе, и с удовольствием выслушивали заговоры о свержении правительства. 12 июля якобинцы добились принятия закона о заложниках: каждой коммуне Франции предписывалось составить список местных жителей, связанных с объявленным вне закона дворянством, и держать их под наблюдением; за каждое совершенное ограбление этих заложников штрафовать; за каждое убийство «патриота» (лояльного существующему режиму) высылать четырех заложников. Этот указ был встречен криками ужаса со стороны высших классов и не вызвал никакого одобрения со стороны простонародья.

После десятилетия волнений, классовых противоречий, иностранных войн, политических потрясений, беззаконных трибуналов, тиранических расправ, казней и массовых убийств почти вся Франция устала от Революции. Те, кто с грустью вспоминал «старые добрые времена» Людовика XVI, считали, что только король может вернуть Францию к порядку и здравому смыслу. Те, кому было дорого католическое христианство, молились о том времени, когда их освободят от власти атеистов. Даже некоторые дипломированные скептики, отбросившие всякую веру в сверхъестественное, сомневались, что моральный кодекс, не подкрепленный религиозной верой, может противостоять необузданным страстям и антисоциальным импульсам, уходящим корнями в века неуверенности, охоты и дикости; многие родители, лишенные веры, отправляли своих детей в церковь, на молитву, исповедь и первое причастие как надежду на источник скромности, семейной дисциплины и душевного спокойствия. Крестьяне и буржуазные собственники, которые были обязаны своими землями революции и хотели их сохранить, стали ненавидеть правительство, которое так часто приходило облагать налогом их урожай или призывать в армию их сыновей. Городские рабочие требовали хлеба еще отчаяннее, чем до падения Бастилии; они видели купцов, фабрикантов, спекулянтов, политиков, директоров, живущих в роскоши; они стали смотреть на Революцию как на замену дворянства буржуазией в качестве хозяев и спекулянтов государства. Но и их буржуазные хозяева были недовольны. Небезопасные и запущенные дороги делали поездки и торговлю утомительными и опасными; принудительные займы и высокие налоги препятствовали инвестициям и предпринимательству; в Лионе тринадцать тысяч из пятнадцати тысяч магазинов были заброшены как неприбыльные, что добавило тысячи мужчин и женщин к числу безработных. Гавр, Бордо и Марсель были разрушены войной и последовавшей за ней британской блокадой. Уменьшающееся меньшинство, которое все еще говорило о свободе, вряд ли могло ассоциировать ее с Революцией, которая уничтожила столько свобод, приняла столько ужасающих законов и отправила столько мужчин и женщин в тюрьму или на гильотину. Женщины, за исключением жен, любовниц и дочерей старых и новых богачей, с тревогой переходили от одного торгового ряда к другому, гадая, не кончится ли запас товаров, не вернутся ли их сыновья, братья или мужья с войны, не закончится ли война вообще. Солдаты, привыкшие к насилию, воровству и ненависти, страдавшие не только от поражений, но и от нехватки и некачественного снабжения, были омрачены постоянными разоблачениями коррупции в людях, которые их вели, кормили и одевали; вернувшись домой или в Париж, они обнаружили такую же нечестность в обществе, торговле, промышленности, финансах и правительстве; почему они должны позволить убить себя ради такой запятнанной мечты? Мираж светлого нового мира отступал и исчезал по мере того, как Революция шла вперед.

На некоторое время настроение подняли новости о том, что союзники поссорились и разошлись, были отбиты в Швейцарии и Нидерландах; что Массена вернул себе инициативу и разрезал русскую армию надвое под Цюрихом (26 августа 1799 года), что ужасные славяне отступили, а Россия покинула коалицию. Французы начали задумываться, а что если какой-нибудь способный генерал вроде Массены, Моро, Бернадота или, лучше всего, Бонапарта, благополучно вернувшегося из Египта, введет батальон в Париж, вышвырнет оттуда политиков и обеспечит Франции порядок и безопасность, пусть даже ценой свободы? Большинство французов пришли к выводу, что только централизованное правительство под руководством одного авторитетного лидера может положить конец хаосу революции и обеспечить стране порядок и безопасность цивилизованной жизни.

VIII. НАПОЛЕОН ПРИНИМАЕТ КОМАНДОВАНИЕ: 18-Й БРЮМЕРА (9 НОЯБРЯ) 1799 ГОДА

Сьес согласился. Изучая своих коллег-директоров, он увидел, что ни один из них — даже хитрый Баррас — не обладает тем сочетанием интеллекта, видения и воли, которое необходимо для приведения Франции к здравому смыслу и единству. Он был беременен конституцией, но ему нужен был генерал, который помог бы ему в ее рождении и служил бы ему рукой. Он думал о Жубере, но теперь Жубер был мертв. Он послал за Моро и почти уговорил его стать «человеком на коне»; но когда они узнали, что Наполеон возвращается из Египта, Моро сказал Сьезе: «Вот ваш человек; он совершит ваш переворот гораздо лучше, чем это мог бы сделать я».95 Сьес размышлял: Наполеон мог быть этим человеком, но примет ли он Сьеса и новую конституцию в качестве своих проводников?

13 октября директора сообщили советам, что Бонапарт высадился у Фрежюса; члены советов поднялись в знак одобрения. Три дня и ночи жители Парижа праздновали эту новость, пили в тавернах и пели на улицах. В каждом городе на пути от побережья до столицы народ и его хозяева выходили приветствовать человека, который казался им символом и залогом победы; они еще не слышали о поражении в Египте. В некоторых центрах, сообщала газета Moniteur, «толпа была такой, что движение было затруднено».96 В Лионе в его честь была поставлена пьеса, а оратор сказал ему: «Иди и сразись с врагом, победи его, и мы сделаем тебя королем».97 Но маленький генерал, молчаливый и мрачный, думал, как ему поступить с Жозефиной.

Добравшись до Парижа (16 октября), он сразу же отправился в дом, который купил на улице, переименованной в его честь в Рю де ла Виктуар. Он надеялся найти там свою неверную жену и вычеркнуть ее из своей жизни. Но ее там не оказалось, причем по двум причинам. Во-первых, 21 апреля 1799 года, пока он осаждал Акко, она купила поместье Мальмезон площадью 300 акров в десяти милях вниз по Сене от Парижа; Баррас выдал ей 50 000 франков в качестве первоначального взноса в размере 300 000 франков, и капитан Ипполит Шарль стал ее первым гостем в просторном шато.98 Во-вторых, за четыре дня до этого она вместе с дочерью покинула Париж и отправилась в Лион, надеясь встретить по дороге Бонапарта. Когда Жозефина и Гортензия обнаружили, что Наполеон выбрал альтернативный маршрут, они повернули назад, хотя их буквально тошнило от поездки, и проделали путь в двести миль до столицы. В это время ее престарелый свекор, маркиз де Богарне, пришел к Наполеону, чтобы заступиться за нее: «Каковы бы ни были ее недостатки, забудьте их; не бросайте позор на мою белую голову и на семью, которая почитает вас».99 Братья Бонапарта убеждали его развестись с женой, поскольку его семья возмущалась ее властью над ним; но Баррас предупредил его, что публичный скандал повредит его политической карьере.

Когда измученные мать и дочь прибыли на улицу Виктуар, 3 (18 октября), Эжен встретил их на лестничной площадке и предупредил, чтобы они ожидали бури. Предоставив ему заниматься сестрой, Жозефина поднялась по лестнице и постучала в дверь комнаты Наполеона. Он ответил, что решил больше никогда ее не видеть. Она опустилась на ступеньки и рыдала до тех пор, пока Эжен и Гортензия не подняли ее и не повели обратно, чтобы обратиться с совместным призывом. Позднее Наполеон рассказывал: «Я был глубоко взволнован. Я не мог вынести рыданий этих двух детей. Я спрашивал себя, должны ли они стать жертвами неудач своей матери? Я протянул руку, схватил Эжена за руку и притянул его к себе. Потом пришла Гортензия… со своей матерью….. Что тут можно было сказать? Нельзя быть человеком, не будучи наследником человеческих слабостей».100

В те задумчивые дни он держался подальше от посторонних глаз; он знал, что публичный человек не должен быть слишком публичным. Как дома, так и за границей он носил гражданскую одежду, чтобы отвести слухи о том, что армия планирует захватить власть. Он нанес два визита: один — чтобы засвидетельствовать свое почтение восьмидесятилетней мадам Гельветий в Отей, другой — в Институт. Там он говорил о том, что египетская экспедиция была предпринята в значительной степени в интересах науки; Бертолле и Монж поддержали его; Лаплас, Лагранж, Кабанис и многие другие слушали его как ученого и философа.101 На этом собрании он столкнулся с Сьесом и покорил его одним замечанием: «У нас нет правительства, потому что у нас нет конституции, или, по крайней мере, нет той, которая нам нужна; ваш гений должен дать нам ее».102

Вскоре его дом стал центром секретных переговоров. Он принимал посетителей от левых и правых. Он обещал якобинцам сохранить республику и защищать интересы масс; но также, как он позже откровенно заявил, «я принимал агентов Бурбонов».103 Однако он держался в стороне от всех фракций, особенно от армии. Генерал Бернадотт, у которого были некоторые намерения самому возглавить правительство, советовал ему держаться подальше от политики и довольствоваться другим военным командованием. Наполеон с большим удовольствием прислушивался к мнению гражданских лиц, таких как Сьез, которые советовали ему взять на себя управление страной и ввести в действие новую конституцию. Для этого, возможно, придется отступить или нарушить пару законов; но Совет древних, встревоженный якобинским возрождением, не преминул бы согласиться на небольшую незаконность; а Совет пятисот, несмотря на сильное якобинское меньшинство, недавно избрал Люсьена Бонапарта своим президентом. Из пяти директоров Сьес и Дюко присягнули Наполеону; Талейран взялся убедить Барраса уйти в отставку на лаврах и награбленном; Гойер, президент Директории, был наполовину влюблен в Жозефину и мог быть обездвижен ее улыбкой.104 Некоторые банкиры, вероятно, прислали заверения в дружеских франках.105

В первую неделю ноября по Парижу пронесся слух, что якобинцы готовят восстание населения. Мадам де Сталь отнеслась к этому сообщению достаточно серьезно, чтобы подготовиться к быстрому отъезду в случае вспышки насилия.106 9 ноября (знаменитый восемнадцатый день месяца брюмера) Совет древних, используя свои конституционные полномочия, приказал и себе, и Совету пятисот перенести свои собрания на следующий день в королевский дворец в пригороде Сен-Клу. Расширяя свои конституционные полномочия, он назначил Бонапарта командующим парижским гарнизоном и приказал ему немедленно явиться к Древним в Тюильри и принести присягу. Он пришел в сопровождении шестидесяти офицеров и дал клятву в достаточно общих выражениях, чтобы допустить некоторую свободу последующего толкования: «Мы хотим республику, основанную на свободе, равенстве и священных принципах национального представительства. Мы получим ее, клянусь!»107

Выйдя из зала, он сказал собравшимся войскам: «Армия воссоединилась со мной, а я воссоединился с Легислатурным корпусом». В этот момент некто Ботто, секретарь Барраса, принес Наполеону послание от некогда могущественного Директории с просьбой обеспечить безопасный выезд из Парижа. Голосом, который, как он надеялся, услышат солдаты и мирные жители, Наполеон ошеломил бедного Ботто апострофом, который был почти смертным приговором Директории: «Что вы сделали с этой Францией, которую я оставил вам в ее полном великолепии? Я оставил вам мир, а нашел войну; я оставил вам победы, а нашел поражения! Я оставил вам миллионы из Италии; я нахожу повсюду разорение и несчастье. Что вы сделали со ста тысячами французов, которых я знал, моими товарищами по славе? Они мертвы».

Садисты Наполеона не знали, что некоторые из этих строк он позаимствовал у якобинца из Гренобля; они почувствовали их силу и долго хранили их в памяти как оправдание переворота, который должен был последовать. Затем, опасаясь, что его слова вызовут враждебность Барраса, он отвел Ботто в сторону и заверил его, что его личные чувства по отношению к Директории остались неизменными.108 Он сел на лошадь, осмотрел войска и вернулся к Жозефине, весь трепеща от своего ораторского успеха.

10 ноября генерал Лефевр привел пятьсот человек парижского гарнизона в Сен-Клу и разместил их возле королевского дворца. За ними последовали Наполеон и несколько его любимых офицеров, а за ними — Сьез, Дюко, Талейран, Буррьенн. Они наблюдали, как Совет древних собирался в Марсовой галерее, а Совет пятисот — в прилегающей Оранжерее. Как только Люсьен Бонапарт призвал Пятисотню к порядку, его встретили протестами против присутствия солдат вокруг дворца; раздались возгласы: «Нет диктатуре! Долой диктаторов! Мы, здесь свободные люди; штыки нас не пугают!» Было внесено предложение, чтобы каждый депутат вышел на трибуну и громко повторил свою клятву защищать конституцию. Так и было сделано, и голосование неспешно продолжалось до четырех часов дня.

Древние тоже не торопились, считая, что нужно дождаться предложений от Пятисот. Наполеон, сидевший в соседней комнате, опасался, что, если в ближайшее время не будут приняты решительные меры, его дело будет проиграно. Между Бертье и Буррьеном он пробрался к трибуне Древних и попытался побудить этих стариков к действию. Но он, столь красноречивый в прокламациях и столь решительный в разговорах, был слишком переполнен эмоциями и идеями, чтобы выступить с упорядоченным обращением к законодательному органу. Он говорил отрывисто, резко, почти бессвязно:

Вы находитесь на вулкане!..Позвольте мне говорить со свободой солдата…. Я был спокоен в Париже, когда вы призвали меня исполнить ваш приказ…. Я собрал своих товарищей; мы прилетели к вам на помощь…. Люди покрывают меня клеветой; они говорят о Цезаре, о Кромвеле, о военном правительстве…. Время поджимает; необходимо принять срочные меры…. У Республики нет правительства; остался только Совет древних. Пусть он принимает меры, пусть он говорит; я буду вашим представителем в действии. Давайте спасем свободу! Сохраним равенство!109

Депутат прервал его: «А конституция?». Наполеон ответил с гневной страстью: «Конституция? Вы сами ее разрушили; вы нарушили ее восемнадцатого фруктидора, двадцать второго флореаля, тридцатого прериаля. Он больше не вызывает ни у кого уважения». Когда его попросили назвать людей, стоявших за предполагаемым якобинским заговором, он назвал Барраса и Мулена; когда его попросили привести доказательства, он замялся и не смог придумать ничего более убедительного, чем обращение к солдатам, стоявшим у входа: «Вы, мои храбрые товарищи, которые меня сопровождают, храбрые гренадеры… если какой-нибудь оратор, привезенный иностранцем, осмелится произнести слова Hors la loi, пусть молния войны мгновенно сокрушит его».110 Вопросы и возражения захлестнули оратора, его слова становились все более путаными, на помощь ему пришли помощники и вывели его из зала.111 Казалось, он погубил свое предприятие.

Он решил повторить попытку и на этот раз встретиться с врагом напрямую — с «Пятью сотнями», окрашенными в цвета якобинцев. В сопровождении четырех гренадеров он вошел в Оранжерею. Депутаты были возмущены военной демонстрацией; в зале раздались крики «À bas le dictateur! Λ bas le tyran! Hors la loi! [Объявить его вне закона!»; именно этот возглас ускорил падение и смерть Робеспьера. Было внесено предложение объявить Наполеона вне закона; Люсьен Бонапарт, председатель, отказался поставить его на голосование; передав председательство в Пятисотнице своему другу, он взошел на трибуну и выступил в защиту брата. Возбужденные депутаты окружили Наполеона. «Разве за это вы одержали свои победы?» — спросил один из них; другие прижались к нему так тесно, что он был близок к обмороку; гренадеры протиснулись к нему и вывели его из зала. Оживленный свежим воздухом, он сел на коня и обратился к солдатам, которые стояли, изумленно глядя на его разорванную одежду и взъерошенные волосы. «Солдаты, могу ли я рассчитывать на вас?» — спросил он. «Да», — ответили многие, но другие колебались. Наполеон снова был в замешательстве; его грандиозный замысел снова казался разрушенным.

Его спас брат. Люсьен, спеша из Оранжери, вскочил на ближайшую лошадь, поскакал рядом с Наполеоном и заговорил с дезорганизованными гвардейцами властно, красноречиво и со значительным уклоном в правду:

Как председатель Совета Пятисот я заявляю вам, что огромное большинство Совета в данный момент терроризируется некоторыми вооруженными шпильками представителями, которые осаждают трибуну и угрожают смертью своим коллегам….. Я заявляю, что эти дерзкие разбойники, несомненно, оплаченные Англией, восстали против Совета Древних и осмелились заговорить об объявлении вне закона генерала, которому поручено исполнять указ Древних….. Я возлагаю на воинов ответственность за доставку большинства их представителей. Генералы, солдаты, граждане, вы должны признать законодателями Франции только тех, кто склоняется ко мне. Что же касается тех, кто упорно продолжает оставаться в Оранжерее, то пусть их изгонит сила.112

Люсьен выхватил шпагу, приставил ее к груди Наполеона и поклялся, что если его брат когда-нибудь посягнет на свободу французского народа, то он убьет его собственной рукой.

Тогда Наполеон отдал приказ забить барабаны, войскам войти в Оранжерею и разогнать непокорных депутатов. Мюрат и Лефевр с криками понеслись вперед; за ними шли гренадеры с криками: «Браво! За якобинцев! За 93-й год! Это переход Рубикона!» Когда депутаты увидели, что на них надвигаются штыки, большинство из них разбежались, некоторые выпрыгнули из окон; меньшинство собралось вокруг Люсьена. Этот торжествующий церемониймейстер направился к Древним и объяснил им, что в Пятисотне произошла целительная чистка. Древние, радуясь, что выжили, приняли декрет о замене Директории тремя «временными консулами» — Бонапартом, Сьесом и Дюко. Около ста человек из Пятисот были объединены во вторую палату. Затем обе палаты объявили перерыв до 20 февраля 1800 года, оставив консулов писать новую конституцию и управлять Францией. «Завтра, — сказал Наполеон Бурриену, — мы будем спать в Люксембурге».113

ГЛАВА VI. Жизнь в условиях революции 1789–99