И все же Бармашу именно сейчас упорно хотелось думать о завтра. Своем, своего народа, отчизны.
Он понимал, что впереди еще океаны пожаров, реки крови, гул титанических битв… Но он твердо знал теперь, что выстоит, победит, будет жить, на весь мир прославится его труженица отчизна. Знал, что сам он не попадет больше живым в руки врага и что вся его жизнь, до последней капли крови, до последнего вздоха, принадлежит ей, родине…
Но еще ничего не знал Бармаш о том, что будет с ним завтра утром, послезавтра. Не знал о том, что не пройдет и двух суток, как его остывшие, с пустыми бензобаками машины окружат на лесной поляне вооруженные люди в штатском. Что будут эти люди бойцами большого и славного партизанского соединения. И что он, Бармаш, станет в том соединении сначала командиром роты подрывников, а потом начальником разведки. Что еще не раз, и не два, и не десятки раз будет дыбиться по его следам земля, воспламенятся цистерны, склады, элеваторы, взорвутся в небо мосты, полустанки и станции на трудных дорогах войны. И еще будут сообщать о смелых операциях в военных сводках, писать в газетах. Узнает о нем вся страна, а гитлеровское командование назначит высокую награду за его голову.
И все же после всего, что с ним случится, он останется живым и будет со всем народом праздновать утро великой Победы. Никем не узнанным молодым полковником явится он в один летний день в Жабово. И уже не будет там ни жандармов, ни оберстов, ни полицаев, ни Распутина.
А тот слепой Микита, что проглотил «Молнию», и Килина выживут… И бабуся Ганна, и совсем уже взрослая, но осиротевшая Оксанка будут жить. И станет ему Оксанка за родную дочь. А фото, опубликованное в газете, на котором будут изображены он, старая Ганна и совсем уже взрослая Оксанка, обойдет весь Советский Союз. И еще обожжет его невыносимой болью встреча с преждевременно постаревшей матерью Славки… И станет явной тайна героической «Молнии», которая лишь коротким загадочно-трагическим отблеском пала теперь на его жизнь.
И многое еще, о чем сейчас и не догадывался Бармаш, ждет его впереди. И молодая жена, и сын, которого он назовет Славкой, навсегда сохранив в сердце того синеглазого, замученного жандармами жабовского Славку.
Пройдут годы. Незаметно уйдет в прошлое второе послевоенное десятилетие. Далекой историей станет эта война для наших детей. Только в сердцах вдов, сирот и матерей останутся незажившие раны, нестертые следы ее. А Бармашу, который еще не раз вспомнит и свой страшный плен и ту полесскую ночь с багровым небом, до конца жизни будет казаться, что все это было совсем недавно… И, вспоминая свою молодость, он будет думать: «Нет, не жалеть я должен, а благодарить судьбу за то, что она не обошла меня своими тяжкими испытаниями, что дала испить из чаши горя вместе с моим народом и вместе с ним встретить победу. Я счастлив, что не обошел меня водоворот этой страшной войны, что я испытал наивысшее напряжение боя и устоял, не пал духом, не думал о своей жизни, когда речь шла о судьбе родины…»
Да, он ни о чем не пожалеет!.. И, как и сегодня, в эту ночь огня и мести, сколько будет жить, всегда будет думать о наступающем утре!.. И даже тогда, когда ляжет на плечи тяжесть лет и усталости, когда изморозь седины на висках напомнит о близкой осени, и тогда из глубины этой страшной ночи будут звучать ему до конца жизни печальные и гордые, исполненные глубокой веры слова:
И он наперекор всему, даже тогда, когда будет стоять вокруг глухая полночь, снова спокойно подумает: «Завтра утром!..»
Горячие руки
Перевод автора
1
Его бросили к нам ранней весной страшного сорок второго года.
Белокурый и сероглазый, с лицом открытым и задорным, какой-то нездешний, появился он неожиданно на пороге «салона смерти».
Особенно остро поразила нас, привыкших видеть вокруг только искаженные ненавистью, страхом или муками лица, его широкая, по-детски искренняя улыбка. Улыбка, с которой и началась эта необычайная даже для гитлеровских концлагерей история.
Истощенные, вконец обессиленные, мы уверены были в то время, что дотягиваем свои последние дни. Уже ни на что не надеялись, ничего не ждали. О том, что люди могут улыбаться, да еще вот так широко и беззаботно, мы просто забыли.
Мы — остатки ранее довольно большого лагеря советских военнопленных. Двадцать два неопределенного возраста, высохших, обессиленных человека.
«Салон смерти» — комната для доярок с одним окном, небелеными стенами и потолком в большом, крытом соломой колхозном коровнике. В углу этой комнаты была наскоро сложенная из кирпича плита, на которой когда-то грели воду, и над ней широкое окно, где уцелело только одно верхнее стекло. В плите еще и теперь можно было развести огонь. А окно наглухо забито досками, и щели между ними законопачены соломой и какими-то истлевшими лохмотьями. Раньше, когда пленных было еще много и попасть в эту закрытую комнату большинство из нас могло лишь в мечтах (попадали сюда совсем слабые, тяжело раненные смертники), кто-то из мрачных острословов, которые встречались даже в таких условиях, назвал это помещение «салоном смерти»…
Еще с лета сорок первого года, после печально известного уманского окружения, под крышей коровника, превращенного гитлеровцами в концлагерь, томилось, наверное, несколько сот голодных, тяжело, а то и смертельно раненных пленных. А теперь осталось в живых только двадцать два.
Голод, донимающий осенний холод, лютые морозы, вши, гангрена, тиф, цинга, дизентерия и множество других болезней сделали свое дело. И вот теперь все те, кто еще остался в живых, разместились довольно свободно в «уютном» «салоне смерти».
До поздней осени, пока не оставили людей последние силы, нас согревали горячие надежды, придавала сил твердая вера в себя и в неминуемое спасение.
Мы верили в то, что нас поддержит местное население, пока вернется Красная Армия, или развернут борьбу партизаны. Или, наконец, подлечившись, набравшись сил, мы организуемся и освободимся сами.
Однако время, казалось, работало не на нас…
Гитлеровцы, с наглой развязностью мнимых покорителей мира, устроили концлагерь в самом центре районного местечка Терногородки у дороги между Уманью и Кировоградом.
Одной стеной наш коровник выходил на главную улицу села, к мощеному шоссе. Фасадом повернут был к просторному двору, на углу которого, между шоссе и узким переулком, стоял большой, на две половины, крытый железом дом. Глухой же стеной коровник тянулся вдоль размытого талыми водами неглубокого оврага. За противоположной от улицы узкой стеной — голый участок огорода, вытоптанный скотом песчаный берег, речка, и за ней, почти до самого горизонта, — степь.
Весь обширный прямоугольник с домом и коровником гитлеровцы обнесли двойной высокой оградой из колючей проволоки. Потом такой же, но уже одинарной оградой, с калиткой посередине, отгородили коровник от дома. И, оставив ворота против дверей, обнесли проволочной оградой еще и сам коровник. Наконец, посреди площадки, которая образовалась в центре между двумя оградами, чуть ближе к калитке, вкопали гладко обструганный, низко подпиленный телеграфный столб.
Строили все это старательно, аккуратно, прочно, казалось, на десятки лет.
В доме поселился комендант и эсэсовская охрана лагеря. За домом, над самым шоссе, выросла высокая, раскоряченная, сбитая железными скобами из толстых горбылей пулеметная вышка.
О каком-либо контакте с местным населением не могло быть и речи. Женщин и детей, которые пытались через ограды передавать или перебрасывать нам еду, эсэсовцы сначала разгоняли, а когда это не помогло, начали стрелять прямо в толпу.
Увидев однажды белоголового мальчика в солдатской гимнастерке, повисшего на проволоке с простреленной грудью, а на следующий день — труп пожилой женщины на мостовой, мы поняли, что единственной едой для нас, да и то изредка, остается только подмерзшая сахарная свекла.