– Но так ведь…
– Нашли о чем болтать за ужином, – усмехнулся подсевший к нам эсэсовец, – мало нам днем этих собак, чтоб еще и вечером их обсуждать. Лучше выпьем!
Это был охранник, сидевший до этого рядом с белокурой надзирательницей.
– Закончилась, – проговорил Зельц, кивнув на пустую бутылку из-под сливовицы.
– Тоже мне проблема! – Охранник щелкнул пальцами, и тут же возник молчаливый поляк. – Коньяк неси… И шоколад! – бросил он вдогонку.
Поляк, уже кинувшийся было исполнять просьбу, застыл, пригвожденный к месту.
– Закончился, – одними губами прошелестел он.
– Существование твое никчемное сейчас закончится…
– Оставь, – Зельц положил руку ему на плечо, – выйдем лучше покурим на свежем воздухе. Голова уже кружится от чертова дыма.
Поддерживая друг друга, они поплелись к выходу. Габриэль задумчиво проводил их взглядом.
– Я немец, а потому должен поддерживать каждую мразь немецкую, понимаете эту логику? А мразей и среди нас достаточно, гауптштурмфюрер. Обидно, если по ним всю нацию судить будут.
Габриэль вдруг усмехнулся и, нелепо передернув плечами, продолжил:
– Да, вся наша руколепная избранность слеплена весьма грубо.
Я посмотрел на его стакан, он был пуст. Доктор обвел взглядом зал и грустно кивнул на женщину, которая еще недавно улыбалась мне.
– Забери у Алисы ее одежду, остриги ее прекрасные светлые волосы, смой с лица помаду и румяна. Запрети ей возмущаться и мыслить, нагрузи самой черной работой, бей, угрожай, изредка кидай ей объедки – вот тебе и новый опустившийся раб, в котором уже ничего нет от хваленой избранности. За кусок хлеба она откажется и от избранности, и от расы, и от фюрера. И, чтоб вы знали, мыло из нее получится ничуть не хуже любого другого.
Вечер потерял свое обаяние. Мне тоже нестерпимо захотелось покурить на свежем воздухе. Я встал и вышел на улицу. Заключенные все еще стояли на коленях и держали руки над головами. Сзади снова открылась дверь. Я знал, что это Габриэль, который непременно продолжит разговор. В этот момент очередной заключенный с желтым винкелем потерял сознание, завалился вперед, да так и застыл. Габриэль остановился рядом со мной.
– Вот, глядите. Фундамент всей нашей борьбы. Да, да, они. Без них наши высокопарные речи, мысли, суждения – полная пустота. Не немцы, а исключительно этот народ создал невероятную личность нашего фюрера. Он возвел его на олимп – своими страданиями и покорностью. Уверен, в глубине души он благодарен евреям. Если, конечно, еще способен осознавать все эти движущие процессы.
Я напряженно следил за стоявшими чуть поодаль эсэсовцами, но те, к счастью, были погружены в свою болтовню и не обращали на нас внимания.
– Мы отчаянно ненавидим всю эту еврейскую массу, так? Конечно, так. Но абстрактную, понимаете? – Габриэль повернулся ко мне. – А дай нам конкретного еврея – из плоти и крови, умного, образованного, с чувством юмора, возможно, неплохо пишущего или музицирующего… И вот уже вполне себе собеседник. А там несколько одолжений с его стороны – и первоклассный друг. Цепочка коротка. Я уж не говорю о какой-нибудь прекрасной молоденькой Саре, да чтобы с томными глазами, сочным крупом, чтобы со стыдливостью, как во всем их племени заведено… Которая любого мужчину возбуждает лучше любого чулочка в сеточку…
Я старался не вдумываться в то, что он нес. Старался не видеть в этом рациональное зерно. В конце концов, доктор был пьян…
– Габриэль, думаю, на сегодня вам хватит. Вы откровенно перебрали, дружище, – я похлопал его по плечу.
Но он впился взглядом в заключенных, тихо бормоча:
– Все хотят жить, и все когда-нибудь умрут. Это нас уравнивает. В безысходной тесноте земли мы все будем равны. Но мы объявили их низшей расой и приговорили к вымиранию, мыло, опять же…
– Далось вам это чертово мыло, Габриэль, – пробормотал я, вспомнив, что сверток так и остался под столом.
– Может ли человек влиять на свое рождение? Нам с вами повезло, фон Тилл, а ведь могло быть иначе. Я мог иметь крючковатый нос, вот такой, смотрите, ха-ха-ха… – Он скорчил рожу. – А вас бы звали Авраам. Ха-ха-ха, Авраам! Вопрос случая, не более. И сей факт меня печалит. Я вошел по колено в кровь… по случаю…
Его красивое лицо было изуродовано жгучей мыслью, в глазах была растерянность. Я понял, насколько он был пьян. Безотчетная тревога начала накатывать и на меня. Чертов доктор все-таки заставил окунуться в мысли, которые я старательно гнал прочь. Не в этом месте. Не сейчас.
– На учебном курсе мне говорили: сознание – такая штука, что оно, наше сознание, оно соотносит наши мысли и наши действия нашим целям. Вот что делает наше сознание. А я вот думал… я чертовски много стал думать, это прямо беда… Но думал! Если заменить «цели» на «ценности»? Понимаете, гауптштурмфюрер? Вот берем и всякое действие мерим по внутреннему ориентиру, тому самому… нравственному. Я подумал, а вдруг так и задумано природой изначально? Чтобы все мерить по этому внутреннему нравственному? А если не делаем так, то мы, выходит… – доктор, не с первого раза попав, потыкал одной ладонью в другую, показывая перпендикуляр, – мы прем наперекор самой природе… Опасно так – наперекор самой природе… да?
И он вопросительно уставился на меня, будто ожидал, чтобы я немедленно подтвердил его догадки. Вместо этого я проговорил:
– Опасны те вещи, которые вы теперь произносите.
– Даже сам рейхсфюрер не отрицает, что у каждого есть свой хороший еврей![57]
[57] В уже упомянутой речи в Познани от 4 октября 1943 г. Генрих Гиммлер призывал слушателей не поддаваться личным симпатиям к отдельным евреям и помнить об общем искоренении этого народа: «И вот они приходят – 80 миллионов честных немцев, и у каждого есть свой порядочный еврей. Конечно, все другие – свиньи, но данный еврей – первосортный еврей». В некоторых переводах вместо «первосортный еврей» фигурирует «хороший еврей».