– Кстати, о коже. Там же, в Данцигском институте, проводят опыты и по дублению человеческой…
– Габриэль, умоляю, прекратите! Вечер был хорош до ваших медицинских изысков, – не выдержал я.
– Изысков! – взвыл тоже уставший от медицинского монолога оберштурмфюрер, срочно плеснул доктору еще выпивки и тут же затрещал очередным анекдотом.
Я все-таки достал сигарету, прикурил, затянулся и с наслаждением откинулся на мягкую спинку стула, тут же выкинув из головы омерзительные подробности докторских рассказов и позволив себе расслабиться после тяжелого дня. Незаметно я выпил целый стакан, но из тумана тут же материализовался все тот же поляк и снова наполнил его. Я закурил еще одну сигарету. Женские голоса раздавались уже ближе, я незаметно скосил взгляд – несколько надзирательниц перебрались за соседний столик. Судя по их визгливому смеху, все они были уже пьяны. Одна из них поймала мой взгляд и улыбнулась. Я едва заметно скривился в ответ. Она была недурна собой: светлые волосы, убранные в растрепавшийся пучок, голубые глаза в дымной поволоке, узкий прямой нос, тонкие, но правильной формы губы, подведенные красивой красной помадой, немного полновата, но исключительно там, где надо. На ее плече лежала ладонь какого-то охранника, но она быстрым движением стряхнула ее, увидев, что я смотрю на них. Тот даже не заметил, продолжив увлеченную беседу со своим соседом. Я еще раз улыбнулся, на сей раз шире, чтобы она наверняка поняла, что улыбка адресована именно ей. Она приподняла рюмку с коньяком, кивнула и тут же осушила ее одним глотком. Я раздумывал, не подойти ли мне к ней представиться, но тут меня отвлек Габриэль:
– А вы что об этом думаете, фон Тилл?
– Простите, – растерянно проговорил я, отрывая взгляд от девушки.
– Я говорю: их нужно стравить между собой, – с жаром повторил оберштурмфюрер.
– Мы обсуждаем их разделение на клики, которое здорово упрощает нам жизнь, – пояснил Габриэль, очевидно, заметив мою растерянность.
– Наблюдал я как-то за одним капо-немцем, – тут же кивнул оберштурмфюрер, – своими глазами видел, как он метелил полудохлого художника, который попал в его строительную команду. Дубинкой, ногами, кулаками, короче, до месива. Убил, конечно. Заключенный заключенного. Понимаете, о чем я говорю? Но в чем парадокс: там, в Германии, этот капо был типичным мелким жуликом. Воришка, мелкие кражи, то деревенскую лавку обчистит, то пальто умыкнет, то велосипед уведет – и не больше! Не убийца ни в коем случае! Поговаривали даже, что от вида крови его мутило. А в лагере стал убивать запросто.
Внимательно слушая, Габриэль подался вперед, словно боялся пропустить хоть слово.
– Ведь это очередное подтверждение того, о чем мы уже говорили, фон Тилл, – доктор искренне радовался словно ребенок, – невероятно, как человека деформируют обстоятельства! Причем уже взрослого, со всеми сложившимися привычками, взглядами на жизнь. Спасибо вам за этот пример, оберштурмфюрер Зельц, я бы хотел, чтобы вы при случае рассказали мне подробнее про того капо: внешность, привычки, повадки, условные рефлексы. Как исследователю мне это будет крайне любопытно. Я вдруг понял, что именно эта прослойка – капо – как нельзя лучше подходит для моих скромных изысканий. Они ненавидят нас, как самые заклятые враги, но содействуют, как самые преданные друзья, это потрясающе.
Тем временем я снова начал поглядывать на девушку за соседним столиком.
– Ах вот оно что! Тогда знайте, док, – продолжил Зельц, – именно среди этой прослойки я встречал самых омерзительных персонажей лагеря! Вот как-то было: один капо вел группу на дорожную стройку. А в группе оказался новичок. Заносчивый, спесь ему еще не успели сбить, он даже иногда улыбался, и капо видит, что во рту у того – золотые зубы. Представляете? Он ему: отдавай, мол. Интересно, как он себе это представлял? Ну ладно. Парень, конечно, в отказ. Капо давай наседать, отдавай да отдавай. Потом взбесился и давай этого парня лопатой! Повалил его на землю, лезвие лопаты сюда, на горло, и ногой надавил. Ну, как картошку выкапывать. А потом этой же лопатой выбил ему зубы, ну и забрал себе!
Я отвлекся от соседнего столика и уставился за Зельца.
– Были ли там эсэсовцы? – спросил я.
– А как же! Полноценный конвой. И ведь не вмешались, учитывая, что новичок был крепок и полон сил. Мог бы хорошенько отработать на стройке.
Я с досадой покачал головой, жалея о том же.
Габриэль же, похоже, думал о другом:
– По сути, в бараках правим не мы, а зеленые треугольники[52], – проговорил он, – они там власть и закон, творят что пожелают.
– Ну, положим, не без перегибов. Но они ж нам в помощь! Позволяют нам держать дистанцию с самым мерзким сбродом.
– Но знали бы вы, какую содомию они развели, – покачал головой доктор, обращаясь ко мне. – В силу лагерных правил им сложно добраться до узниц, и им приходится довольствоваться молоденькими мальчиками-пипелями[53]. Знаю, что некоторые и сами соглашаются в надежде получить лишний кусок хлеба или ботинки, но многих просто по ночам в бараке, против воли… Мне довелось осмотреть нескольких таких. Разорваны были так, что едва не истекли кровью, уж простите за подробности. И все это капо-немцы, уж и за это простите. Убийцы, воры, фальшивомонетчики, сутенеры, у иных по десять судимостей, в нормальном мире на них и взглянуть-то стыдно, не то что руку подать. А тут наши правила вознесли их над остальными. Самые что ни на есть отбросы нашего общества…
Оберштурмфюрер Зельц нехотя кивнул, но тут же добавил, перебивая Габриэля:
– Да, отбросы, но они отбросы именно нашего общества, – он сделал ударение на слове «нашего», – и уже хотя бы поэтому они стоят над всеми остальными заключенными. Уже по одному праву рождения, доктор Линдт. Самый распоследний немецкий вор и насильник стоит выше любого еврейского профессора! И мы обязаны его возвысить над любым народом-дегенератом. Расовая наука! Великое дело! И именно здесь, у нас, мы должны ей следовать особо! Уж вы-то, док, должны понимать это лучше всех!
Габриэль бросил на меня многозначительный смешливый взгляд. К счастью, подвыпивший Зельц этого не заметил. Доктор подцепил с блюда, стоящего посреди стола, кусочек рыбы в масле, медленно прожевал, согласно кивая:
– Допустим, уголовники и политические, но возвышать даже розовые треугольники[54]?
Зельц вздохнул, кривя губы.
– Как ни противно иметь с ними дело, но ничего не попишешь. Мы с ними одной немецкой крови, черт бы их побрал. В Берген-Бельзене гомик вообще староста лагеря, представляете? И ничего. Всё лучше, чем еврей или советская собака. В лагерях старого рейха с этим проще, они-то весь сброд нам ссылают, и что? Сейчас у нас половина старост бараков – евреи. Ладно бы еще поляки, но нет же!
Внимательно слушая, Габриэль задумчиво постукивал вилкой по столу, не обращая внимания на то, что капли масла стекают с нее прямо на клетчатую скатерть. Время от времени он кивал Зельцу, однако мне думалось, что, даже согласно кивая, он мыслил совершенно иначе и было в этом кивании нечто насмешливое, саркастическое, но совершенно не замечаемое Зельцем.
– Вот вы говорите: лучше, чем советская собака. А у меня по этому поводу есть замечание, – кивнув последним словам оберштурмфюрера, заговорил Габриэль, отложив, наконец, вилку. – Выдающиеся существа в каком-то роде, весьма недооцененные нами. В Доре[55], да и в том же Эльрихе[56] выживаемость среди русских намного выше, чем у французов, голландцев, бельгийцев. Хотя заключенные из Западной Европы имеют больше привилегий. Если не изничтожать их целенаправленно, то…
– О док, – засмеялся Зельц, – вы, верно, хотите сказать про их якобы невероятную силу воли? Эту чушь я уже слышал.
[52] Зеленые треугольники (винкели, от нем. Winkel – угол) носили обычные уголовники: убийцы, грабители, вымогатели и пр.
[53] Пипель – так называли подростков, обслуживавших капо и старост. Некоторые заключенные еще называли их «подкапниками».
[54] Розовые треугольники носили заключенные, осужденные по параграфу 175 за гомосексуальные контакты (в том числе и с несовершеннолетними), а также за сексуальные контакты с животными.
[55] Дора-Миттельбау – концлагерь в 5 км от города Нордхаузен в Тюрингии. Открыт как одно из подразделений концлагеря Бухенвальд. Его заключенные работали в специально прорубленных в горе тоннелях, там же они и жили. Отопления в жилых штольнях не было, и постоянная температура держалась около 8 градусов. По условиям работ и содержанию это был один из наиболее страшных нацистских лагерей.
[56] Эльрих – филиал концлагеря Дора-Миттельбау.