– Нам лишь бы на чужую рожу пенять. Сначала на свою надо бы хорошенько посмотреть, свою гнильцу научиться видеть. И исправлять, исправлять еще! А то у нас у всех как – у человека, я имею в виду, – это плохо, вот это тоже плохо. И всегда из-за кого-то. У нас из-за Запада, капиталистов проклятых. А у тамошних, у ваших, Россия вечно виновата. Да ведь на себя надо посмотреть сначала, на себя, всем! Вот, может, которые молодые, они придут, разберутся… Может, они за правду будут. А сейчас что? Хоть один пришел править за-ради человека самого обычного? Маленького вот, простого?! Нет такого! Нигде. И у вас в Европах тоже! На верхах только и хотят, чтобы удержаться. Кровь народу пустят, хоть своему, хоть чужому, а не уйдут…
Лидия выпрямилась и одним махом выпила уже остывший чай. Затем посмотрела на Раису и просто кивнула. Кивнула, так как была согласна, что признание и примирение – необходимые шаги для достойного существования. Что без этого ложь разрастается и затягивает в себя. Она знала это наверняка: ее научила болезненная история собственной страны. Но, выходит, корежило и других. Народ-победитель сидел сейчас перед ней, уставший, в заношенном халате, и тоже мучился вопросами к своему прошлому.
Я заметил его издалека. Он жался к бараку, грязный, тощий, глаза навыкате, с подрагивавшим крохотным, почти лысым хвостиком – жалкое создание, под стать тем, кто спал за стеной, к которой припал. Я понятия не имел, откуда котенок мог здесь взяться. Хотел к нему подойти, но не успел. Из-за угла барака показался эсэсовец из службы дезинфекции. Увидев котенка, он поставил на землю уже пустую банку из-под «Циклона» и присел. Осторожно поднял пищащее существо и внимательно посмотрел на него. Почувствовав тепло рук, котенок начал ласкаться, пищащие звуки перешли в мурлыканье. Еще раз оглядевшись, эсэсовец расстегнул китель и торопливо спрятал туда животное, поднял банку и, осторожно придерживая выпиравший бугорок, пошел дальше. Я проводил его задумчивым взглядом.
В штабе комендатуры меня уже ждали необходимые бумаги. Я начал их просматривать, но меня отвлек пронзительный свист.
– Транспорт!
Во всех отделах штаба возникла суета. Насколько я знал, сегодня уже приняли один эшелон. Очевидно, этот пришел не по плану.
– Ни одного спокойного дня, всё прут и прут, будто мы не люди, а машины, – недовольно проговорил один эсэсовец другому, проходя мимо.
Второй устало кивнул.
Я понял, что здесь мне не удастся спокойно просмотреть документы. Забрав папку, я вышел и сел в уже ожидавшую машину. Мимо нас в сторону платформы проехала колонна грузовиков. Следом за ними пронеслась машина с красным крестом на кузове. На ухабе она подскочила, и брезент распахнулся – я увидел дезинфекторов, прислонившихся к бортам, некоторые сидели с закрытыми глазами. Над ними покачивались коробы с защитными масками. Из охранной казармы продолжали выскакивать эсэсовцы. Вскочив на мотоциклы, они торопились на платформу, куда уже прибывал длинный состав с запломбированными вагонами. Я кивнул водителю и уткнулся в бумаги. Мы поехали.
– Тупые мыши, никаких инстинктов.
Я отвлекся от бумаг и посмотрел на водителя. Он кивнул на окно. По обочине, пропуская нас, уже шли колонны с платформы.
– «В душ» прут, – с язвительной усмешкой проговорил водитель. – Рихард наблюдал за ними в смотровое. Некоторые настолько тупы, что в первые секунды смотрят вверх с таким досадливым видом, будто что-то сломалось.
Я ничего не ответил и снова уткнулся в документы. Машина резво перевалилась по переезду через железнодорожные пути мимо платформы, на которой шла селекция, и понеслась по широкой дороге. Я прикинул, что если быстро управлюсь с делами, то на обратном пути можно заехать в город и пообедать в кафе, которое рекомендовал Габриэль.
Щурясь, я с наслаждением уставился в небо, озаренное ранними, но уже по-настоящему весенними лучами. Кажется, это был первый день, когда тягучая серость уступила место чему-то яркому, пробирающему до нутра после унылой стылости польской зимы. Настроение было отличное. Я довольно быстро окончил все свои дела и отправился в кафе пешком, решив, что глупо терять возможность прогуляться по такой погоде. Навстречу мне показались лагерные охранники, свободные от службы и приехавшие в городок урвать свою долю веселья с местными девчонками. Они отсалютовали мне, я кивнул.
Едва я вошел в кафе, как увидел Хуббера. Он сидел у окна в одиночестве и рассматривал скользящих мимо людей. Перед ним стояла кружка с пивом. Я хотел сделать вид, что не заметил его, но, услышав звон колокольчика на дверях, он обернулся, и мы встретились взглядами. Я подошел и сел за его столик.
– Что посоветуете?
– Разнообразия уже нет, но в меню по-прежнему неплохой мясной пирог. Со свежими овощами теперь совсем туго, десерты самые простые, – монотонно отрапортовал Хуббер.
– Что ж, мясной пирог – неплохо, главное, чтобы к нему подали хороший кофе.
– За это не переживайте, гауптштурмфюрер, он тут достойный.
И Хуббер вновь уставился в окно.
– Не заметил вашей машины.
– Решил прогуляться, преступно не воспользоваться такой погодой.
Хуббер кивнул.
– Преступно… согласен.
Он бросил еще один взгляд в окно и проговорил:
– Ходят слухи, что нас ожидает жаркая пора. Оберштурмбаннфюрер Эйхман готовит в Венгрии небывалое представление.
Я пожал плечами.
– Пока это только слухи, соответствующих приказов еще не поступало, потому не стоит забивать себе голову.
– Безусловно, гауптштурмфюрер… соответствующие приказы, – кивнул он с некоторой ухмылкой.
Мне не понравилось его выражение лица, да и весь тон вызывал недоумение. Но я предпочел не обращать на это внимания, чтобы не портить себе настроение.