– Мы лишь выполняем… соответствующие приказы, – негромко и с некоторой расстановкой повторил он и еще раз криво усмехнулся. – Верность, дисциплина и долг.
Тон, которым были произнесены последние слова, не оставлял мне выбора. Я больше не мог сохранять невозмутимость.
– Вы забываетесь, Хуббер. Вы ведете себя так, как не подобает солдату СС. Да, верность, дисциплина и долг! Это добродетели, о которых вам следует помнить ежечасно. Также вам нужно следить за своим языком. Боюсь, развязавшись в неподобающей компании, ваш язык может отправить вас следом за ними.
Хуббер и не думал спорить, наоборот, снова согласно кивнул, но при этом продолжил:
– Нам нужно перестать это делать. – Он будто не слышал меня и до этого не кивал мне вовсе.
– Ты бы предпочел, чтобы это делали с тобой, чем делать самому? – стальным тоном произнес я, подавшись вперед настолько, что ощутил его дыхание, пропитанное пивными парами.
Судя по всему, это была уже не первая кружка.
– Вам кажется, ответ очевиден, гауптштурмфюрер, но убивать собственноручно так же страшно, как и быть убитым. Возможно, страшнее, – подумав, погодя добавил он, – ведь после еще и жить с этим. Да, порой мне кажется, лучше бы убили меня, чем бесконечно делать это самому.
Я пораженно смотрел на него, не понимая, что меня больше изумляло: его жалкий нрав или его безрассудная глупость, толкнувшая на подобные признания.
– Это несложно устроить, твои разговоры уже тянут на измену. – Я не стал скрывать презрения в голосе. – Хочешь к ним?
Я выразительно посмотрел Хубберу в глаза, но там была лишь усталая тоска, несколько утихомирившая мой гнев. Может, он просто переутомился, что немудрено при текущей нагрузке на лагерь.
– Разве это что-то изменит?
– Как минимум я больше никогда не услышу твое нытье и не увижу твое тоскливое лицо.
– А я уже с ними. И вы. Мы думаем, это наша свобода, а на самом деле мы все за колючей проволокой, да. Мы все стянуты этой колючей проволокой и за ней делаем то, чего не хотим делать. Они не хотят подчиняться и умирать, я – подчиняться и убивать.
– Свобода – это миф. Ее никогда не было. Да она и не нужна. Тебе пора повзрослеть и избавиться от своей чувствительности, Хуббер.
– Вы еще не поняли? Здесь не взрослеют, а сразу стареют, гауптштурмфюрер. Даже дети.
Я вздохнул и терпеливо проговорил:
– У нас есть цель, Хуббер, она верна и истинна. История не знает ни единого примера, когда бы попытка воплощения великой цели в жизнь не имела побочных эффектов. В конце концов, лагеря заняли огромное количество безработных, и речь не только о таких, как ты. Есть еще и химики, инженеры, архитекторы, механики, фармацевты, техники, строители – это тысячи рабочих мест. Ты будешь отрицать, что это благо?
Хуббер поднял новую кружку с пивом, словно собирался произнести торжественный тост. Плотная пенная шапка накренилась и потекла по стеклу.
– За великое лагерное благо! – проговорил он и вдруг расхохотался.
Только сейчас я понял, что он был уже пьян. Почему, черт бы их побрал, в последнее время все они так надираются?
Так ничего и не заказав, я молча встал и вышел.
Эсэсовец сидел на корточках и с чем-то возился. Я подошел ближе – у его ног прыгал котенок. Чистый пушистый комок покусывал руку охранника, когда тот ласкал его, и резво носился за блестящей конфетной оберткой на нитке. Я вспомнил, что уже видел его: тощий и грязный, несколько дней назад он испуганно жался к бараку, пока его не подобрали. Заметив меня, эсэсовец торопливо встал, отдал честь, подхватил котенка и пошел по своим делам.
За обедом я встретил Габриэля. Не удержавшись, я пожурил его за последний вечер, когда он прилично надрался, но доктор, как всегда, лишь отмахнулся, увлеченный очередной мыслью, которой ему опять не терпелось поделиться.
– Убийство – это аномалия со всех точек зрения. Душа должна быть повреждена, чтобы человек сумел отобрать жизнь у другого человека. Это болезнь, если угодно. А если больных мы уничтожаем, то самоуничтожение в нашем случае было бы самым честным и логичным поступком.
Вилка с куском шницеля замерла перед моим лицом. Я положил прибор на тарелку и внимательно посмотрел на Габриэля. Лицо его сияло.
– Как вам такое? А?! Сильно, не правда ли? – радуясь словно ребенок, проговорил он, совершенно позабыв о своем остывающем обеде. – Должен признаться, что эта потрясающая по своему логическому построению фраза принадлежит не мне. Сегодня утром мне это прямо в лицо сказала заключенная из больничного блока. Каково, а?! Удивительная девушка. Еврейка, увы. В ином мире она могла бы стать достойной подругой жизни любому. Не часто встретишь столь интересные мысли и, главное, смелость, хотя в ее положении это было скорее глупостью, – с поспешным сожалением добавил он, – будь вместо меня кто-нибудь другой, она бы уже догорала в печи.
– И это было бы самым правильным в подобной ситуации, надо было отправить эту зарвавшуюся дрянь с первой же партией, чтоб другим неповадно было, – проворчал я, снова взяв вилку. – Габриэль, вы порой несете откровенно опасную чушь.
Я все-таки закинул кусок мяса в рот и прожевал.
Но доктор обезоруживающе улыбнулся.