Габриэль пояснил:
– Решать, кого отправить на выбраковку, должен человек с медицинским образованием.
– Но вы даже не участвуете!
– Они и без меня прекрасно справляются. Но раз на сегодняшних бланках стоит мое имя, то я счел своим долгом все-таки прийти.
Через пятнадцать минут с этим бараком было покончено. На мой взгляд, многие из тех, чьи карточки ушли регистратору, вполне могли еще поработать. Я решил непременно отразить это в своем отчете. Габриэль словно прочитал мои мысли.
– Я вижу, вы не очень-то довольны, – с усмешкой проговорил он. – Да, мы упорно продолжаем рубить руки, которые могли бы и дальше толкать нашу военную машину, забуксовавшую на русских дорогах.
Я не стал скрывать своего недовольства.
– Скажите мне откровенно, Габриэль, многие ли из тех, кого мы отправляем в газ, способны к полноценному труду?
– Практически все.
Мы молча смотрели друг на друга. Процесс селекции переместился к следующему бараку, но я уже не обращал на это никакого внимания.
– С точки зрения медицины во всем этом, – Габриэль кивнул в сторону регистратора и застывшего возле него барачного старосты, – объективности нет. Номера попросту голодны и валятся с ног от усталости. Дать им пару лишних часов отдыха и дополнительную миску бурды, которую мы называем супом, и все сгодятся. А если уж прибавить честный кусок хлеба или мяса…
– К сожалению, не все считают нужным давать им этот дополнительный кусок хлеба, – я также посмотрел в сторону регистратора, – и это сильно противоречит нашим общим нуждам.
Мне вспомнился разговор с Хёссом, с которым мы затронули эту тему, я тогда малодушно не развил ее, осознав, что он уже довольно пьян, а мы стоим с ним на разных позициях, что могло привести к ненужному конфликту.
– Потому как рассматривают этот вопрос под неверным углом, – проговорил Габриэль. – Дать им эту лишнюю порцию супа или кусок хлеба – никакой не гуманизм, как могут ошибочно судить некоторые, но исключительно практичность. Раздать им теплые рукавицы в сильный мороз – это также ни в коем случае не проявление жалости, а здравый смысл, который подсказывает, что так будет выше производительность. Всякий промышленник заботится о своем рабочем оборудовании, которое приносит ему доход, и делает все, чтобы поддерживать его в исправности. Эти руки тоже целесообразно поддерживать в состоянии трудоспособности, как и всякий станок на фабрике.
Я кивнул, давая понять, что полностью согласен с ним.
– Впрочем, – поразмыслив, продолжил доктор Линдт, – людей сложно винить за это. Видите ли, гауптштурмфюрер фон Тилл, с самого начала нам вдалбливали, что наша победа зависит в первую очередь от уничтожения внутреннего врага, который спит и видит, как бы всадить нам тот пресловутый нож в спину. Итог – самоотверженное уничтожение евреев. Грамотная военная экономика – это также залог победы, никто не будет этого отрицать. И то и другое по отдельности – логичные составляющие нашего успеха. Но все вместе – лютая глупость. Поэтому никто и не пытается уложить это в голове в совокупности: это слишком сложно. И попросту предпочитают занять ту или иную сторону.
– Это и есть наша основная проблема, Габриэль. Мы не ищем баланса.
В очередной раз я с сожалением констатировал, что идеология затмевает разум настолько, что не дает достучаться до мозга банальному прагматизму.
– Сейчас наша идеология плохо соотносится с реальностью, и я искренне считаю, что пришло время ею поступиться хоть отчасти, если мы желаем спасти свои шкуры, – откровенно проговорил я и прямо глянул на доктора.
Судя по всему, его нисколько не удивило мое заявление. Будто он ждал, что рано или поздно я скажу нечто подобное.
– Проблема в том, что лагерные охранники не мыслят столь обширными категориями, – сказал он, снова посмотрев на шарфюрера, проводившего селекцию, – они видят перед собой заключенную единицу, а не то, что можно использовать себе на благо. Они видят врага рейха, а не крошечный винтик, который при определенном мастерстве можно встроить в наш механизм. И они выбрасывают этот винтик. Впрочем, этой глупостью грешат не только охранники, будем честны. Согласно распоряжениям, которые приходят нам из отдела Лоллинга, заключенные должны получать по норме триста пятьдесят граммов хлеба, пол-литра кофе или чая, литр картофельного супа с мясом. По факту же в нем иногда и картофеля не бывает, не говоря уже о мясе. До узников эти нормы не доходят. Все продовольствие теряется еще до лагеря.
– Расхищается, вы хотите сказать?
Габриэль кивнул.
– А после то, что удалось довезти до лагерных ворот, разворовывается еще и в лагере. Каждый считает своим долгом засунуть руку в этот котел: от коменданта до самого низшего капо. В итоге до заключенных доходят выхолощенные крохи, на которых они не способны не то что тянуть нашу военную машину, но самих себя на работы.
Я кивнул и недовольно проворчал:
– Вот поэтому промышленники и не горели желанием связываться с лагерями.
– А сейчас?
Я пожал плечами.
– Сейчас у них нет выбора, раньше у них была другая дармовщинка – иностранные рабочие, но этот источник приказал долго жить. Теперь им ничего не остается, кроме как пойти на контакт с Гиммлером. Управление регулярно получает заявки на рабсилу. Сейчас с нами сотрудничают около тридцати компаний. Конечно, окончательное решение остается за Полем, но, как правило, с нашей стороны отказов не бывает. Все проблемы начинаются, когда в дело вступает лагерь. Увидев, кого им прислали, руководство фабрики тут же забрасывает нас жалобами. Впрочем, как я выяснил у Хёсса, лагерь тоже получает свою порцию недовольства от промышленников. Но у него свой сложившийся взгляд на решение этой проблемы: нет заключенных – нет недовольных дельцов. Другие аспекты его не волнуют.
– Кажется, я догадываюсь об истинной цели вашей инспекции, – негромко проговорил доктор Линдт.