– Я мог бы допустить, что на подобное сподобится какой-то сумасшедший заключенный, но женщина! Видите ли, в женском лагере скученность и гигиенические условия гораздо хуже, чем в мужском, там падение до нулевого значения происходит гораздо быстрее, а потому безволие и пассивность у них возведены в невероятную степень. А тут, верите ли, еврейка, да еще прямо в лицо. Впрочем, думаю, она и без моего распоряжения долго не протянет.
– Серьезно больна? – без интереса спросил я.
Габриэль покачал головой.
– Идет на поправку. Тут другое. Как человек, знающий реалии лагерного мира, вы, должно быть, подметили, что заключенных в первую очередь ломает самый обычный произвол. Это как удары палкой по их оголенному сознанию. Те, кто смиряются, – слабые, покорные натуры, – имеют больше шансов выжить, нежели сильные и непокорные. Вялая нить гибка, ее можно смять, но она остается целой. Твердый стержень не прогибается, он ломается. В этой женщине был стержень. Он ее и погубит. Да-да, – Габриэль усиленно закивал, подтверждая, что именно так все и будет.
Я кивнул на его тарелку:
– Остывает, доктор Линдт.
Вечером снова пришла Алиса. Я не ожидал, что она вернется так скоро. Впрочем, грех было жаловаться на это. Я молча раздел ее, развернул и заставил упереться в стол, за которым еще пару минут назад работал над своим отчетом. Ее длинные светлые волосы соскользнули с округлых мягких плеч, задев своими ровными кончиками документы. Она была тепла и податлива, позволяла делать с собой все, что мне было угодно. Время от времени она оборачивалась, чтобы кинуть на меня взгляд, полный необъяснимого обожания и покорности, после чего я сильнее сжимал ее ягодицы, оставляя на коже красные следы. Я вспомнил, что днем видел ее в лагере: она наказывала какую-то заключенную. Возможно, сапоги, в которых она пришла ко мне, были еще в пятнах крови после того, как она избила ими провинившуюся. Что-то горячее и необъяснимое ударило мне в голову, застелив всякое осознание происходящего. Я крепко ухватил Алису за красивые волосы и заставил опустить голову еще ниже, фактически прижав щекой к столу. Она беспрекословно подчинилась. Я был уверен, что ей было неудобно в этой позе, возможно, даже больно. С остервенением я сделал еще несколько крепких движений и вышел.
Мы лежали в кровати и курили. Алиса о чем-то спросила, но я перебил ее, даже не дослушав:
– Почему ты выбрала эту работу?
Она удивленно посмотрела на меня, затем пожала плечами, сделала затяжку и протяжно выдохнула, уставившись в кольца дыма, медленно перекрещивающиеся друг с другом над нашими лицами.
– Ну уж точно не по идейным соображениям, если ты об этом, – наконец произнесла она. – Я родилась и выросла в крохотной деревне, которой ты и название даже не слышал. Какие там перспективы? Собственно, как и с учением. Я приехала в город, не имея никакой профессии. Выбор был невелик: либо в шлюхи, либо в надзирательницы, – она снова выпустила дым, – здесь хотя бы регулярная зарплата, бесплатное жилье и льготы.
– И власть?! – полувопросительно проговорил я.
– И власть, – скривив мягкие губы в жесткой усмешке, кивнула она. – Нас не заставляют ни маршировать, ни участвовать в тренировочных занятиях, да и все эти уставы задевают нас постольку-поскольку. Даже здесь я женщина в первую очередь.
И она снова игриво улыбнулась, всем телом подавшись ко мне. Я не сдвинулся с места, продолжал смотреть в потолок и курить.
– Сегодня я видел, как ты избивала заключенную. Что она сделала?
Алиса нахмурилась, словно пыталась что-то вспомнить, наконец пожала плечами и лаконично ответила:
– Ничего.
Мне кажется, я ожидал такого ответа.
– Почему ты делаешь это?
Алиса снова задумалась. Изогнувшись, она дотянулась до моего портсигара, достала еще одну сигарету, сама же прикурила и снова откинулась на измятую подушку, прикрыв грудь простыней.
– Вы не считаете нас равными в этом деле. Чтобы быть достойными этой службы в ваших глазах, нам нужно быть во много раз жестче вас, мужчин.
Я улыбнулся: мне показалось это забавным и чертовски глупым. Она полагала возвыситься посредством жестокости, не умея уяснить, что все они вызывали раздражение исключительно своей феноменальной неспособностью соблюдать порядок и субординацию. Нелепица. Я еще раз посмотрел на нее. Курица.
Алиса глядела на меня с обожанием.
Я уже собирался покинуть канцелярию, как меня окликнули и передали конверт. Письмо было от отца, но адрес стоял незнакомый. Судя по штемпелю, оно было отправлено из Вестфалии. Какого черта он там забыл? Я торопливо вскрыл конверт.
«У меня дурные новости, сынок. Наш дом разрушен. Твоему старику удалось спасти свою жалкую шкуру в бомбоубежище, но и только. Никаких фотокарточек, никаких вещей в память о твоей матери не осталось, все разнесло ветром. И это печалит меня более всего. Даже воспоминания обратились в прах, как и половина нашего города. Твоей школы больше нет – говорят, прямое попадание. Огонь перекинулся на библиотеку – выгорела дотла, оно и понятно, полна была лучшего топлива. Для того, кто сам жег книги, – это не трагедия. А что я? Я плакал. Я учитель. И плохой отец, раз мой сын сжигал книги. Прости меня за это, Вилли. Прости за отсутствие воли, которая нужна была, чтобы дать тебе возможность направить жизнь по другому пути. Я ничего не сделал, все тебе попустив. Ты сжигал книги. Это обратный процесс. Понимаешь? Это война против прогресса и разума, за одичание до бессловесного и бездумного стада, которое легко пользовать. Я размышлял об этом, когда бродил по пепелищу библиотеки, выискивая уцелевшие книги. Знаешь ли, что нашел? «Вильгельма Телля» Шиллера. Удивительно, его ведь запретили и на сценах ставить, и в школах изучать, а вот, поди ж ты, в библиотеке сохранился.
Накануне авианалета я видел девочку. Она кинулась за нами в убежище, да кто-то узнал в ней внучку старого Хаима. А комната для евреев, видишь ли, не была предусмотрена. "С арийцами, – сказали ей, – нельзя". Вытолкали на улицу, конечно. На рассвете все обходили ее тело. Да разве до нее было людям… Люди выходили, оглядывались и сокрушались: «За что?» Вонь от разлагающихся трупов стояла нестерпимая. Но знаешь, что хуже этой вони? Ее отсутствие. Там, где она должна быть. Триста человек сидели в другом бомбоубежище, возле отеля в центре. Тоже прямое попадание. Бомба захоронила их как должно: под толстым слоем земли и плитами. Даже запаха не осталось. А что осталось? Осталось лишь крест сверху установить. Я все думаю, две столь страшные войны на одно мое поколение, чем же нужно было так провиниться перед Господом? Конечно, все способен вынести человек, даже самую жизнь, что ж про войну говорить. Да вот две – многовато для твоего старика…
Как и мы когда-то, нынешние страдальцы согласились на эту войну, ибо были свято убеждены, что она пройдет далеко, на чужих землях недочеловеков, ценой малой крови, не своей, безусловно, а случайно зазевавшихся. Их убедили в этом, как и нас когда-то, и они громогласно поддержали войну. Но теперь, когда уведомления о смерти стали приходить пачками, теперь все узнали, что есть война – это боль без дна. Теперь кругом крики: «За что?!» Один ответ у меня: за глупость. Что попустил человек, то и получил – таков непреложный закон. Я теперь выучил это.
Те, на чьем веку это первая война, пока познали лишь ее боль. На чьем веку уже вторая война, те познали и ее глупость. Позже триумфаторы решат, что взяли мало за свой триумф, а обиженные скажут, что были обижены несправедливо. Одни будут вспоминать, что случилось пятьдесят лет назад, а другие – что случилось сто лет назад, и все будут мстить друг другу… Мы никогда не покончим с этим. Вы, вы никогда не покончите с этим.
Затянул я что-то, буду кончать. В Розенхайме оставаться было опасно, да и незачем. Ильза великодушно позволила мне переехать в ее старый дом в Мюнстере. Так что теперь я здесь. За меня не переживай, я тут уже обосновался и даже завел несколько знакомств. Хорошие люди везде найдутся».
Я убрал исписанный с двух сторон лист обратно в конверт и спрятал во внутренний карман, вышел из канцелярии и направился в столовую. Заключенные хаотично сновали по территории лагеря, делая все торопливо и не поднимая головы. Мне они напомнили муравьев, тем более что некоторые волокли груз едва ли не тяжелее себя. Между двумя блоками двадцать человек тянули огромный каток. Продвигался он невероятно медленно. Видя, что каток вот-вот остановится, капо подскочил к узникам и замахнулся, опустив плетку на спины крайних. Те в единой дуге изогнулись и застонали.