– Куда вы вчера так спешно скрылись после концерта? После мы разложили несколько неплохих партий в казино.
– Хотелось прогуляться перед сном.
Габриэль понимающе кивнул.
– Прогулка на свежем воздухе перед сном – весьма полезная привычка. Когда не удается этого сделать, рекомендую хотя бы на пятнадцать минут открывать окно и проветривать помещение. И не бойтесь холода, от того сон будет лишь крепче.
– Приму к сведению, – заверил я.
– Сегодня у меня по плану селекция. Не на платформе, а в бараках. Не желаете понаблюдать? – предложил доктор.
Почему бы и нет? Я был свободен до возвращения коменданта, и для моего отчета такая информация была бы кстати. Мы двинулись в сторону жилых бараков мужского лагеря.
– Главное, избегайте слова «человек»: есть «номер». Это номера, идущие один за другим – не на ногах, а по порядку на бумаге, – вы понимаете, что я имею в виду? – Габриэль посмотрел на меня. – Номера в списках, которые вычеркиваешь карандашом, – вот что это для вас сегодня.
– Когда им сообщают о… об этой процедуре?
– Официально узники не должны знать об этом до последнего момента, пока их уже не начнут сортировать. Но, мне кажется, бараки гудят еще за день. Признаюсь, – нехотя добавил доктор, – такие селекции мне не по нутру. Лучше провести две селекции на платформе, чем одну в бараке.
Я вопросительно посмотрел на него. Доктор пояснил:
– Те, кто только прибыл, не знают, что их ожидает. Они полагают, что их привезли на работы. А барачные в курсе всего происходящего, они прекрасно осведомлены, куда их сейчас отведут. Вот тут-то и начинается светопреставление, особенно если женский барак. – Габриэль поморщился. – Воют, скулят, бьются в ногах, умоляют о пощаде. Самому тошно там работать, а надо, и я продолжаю им под юбки заглядывать.
Мне показалось, что я ослышался.
– Я не совсем вас понял, Габриэль. – Я даже замедлил шаг, скосив на него взгляд.
Он с усмешкой посмотрел на меня.
– Знаете, как определить ту, от которой толка на работах не будет? Думаете, больные руки? Ни черта подобного. Израненными руками она еще некоторое время послужит рейху. А вот больные, опухшие или кровоточащие ноги – это дохлый номер. Не подумайте, что я сейчас так отвратительно скаламбурил, я в переносном смысле. С виду кажется, вот одна помассивнее, покрепче, а заставишь ее юбку задрать – а там распухшие кровавые сваи буквально вбиты в колодки. А другая хилая, но под юбкой вполне себе ноги, даже не стерты. Кого из них в газ? Первую, безусловно. Именно поэтому я иногда заставляю их задирать юбки. Уверен, они меня считают извращенцем, но это глупо, любоваться там все равно не на что. Впалые ягодицы, изъеденные язвами, да обвисшие бедра. И это вдвойне обидно, учитывая, что мы регулярно отправляем в газ молодых, сильных и здоровых женщин, которые только прибыли в лагерь, по той лишь причине, что они матери.
– Но почему нельзя оставить их для работ… – я замялся, подбирая правильные слова, – а детей… в общем, без детей, конечно, оставить.
Габриэль внимательно посмотрел на меня.
– Вы когда-нибудь пробовали разделить молодую мать с маленьким ребенком?
Я не ответил. Габриэль начал задумчиво теребить нижнюю губу, глядя себе под ноги. В молчаливом раздумье он шел почти минуту. Я не мешал ему.
– Я был свидетелем нескольких подобных сцен, – начал он так же внезапно, как и умолк, – признаюсь, это весьма… весьма тягостное зрелище. Пытаться оторвать плачущего малыша от его матери – это, скажем так… усложняет весь процесс… – Я впервые видел, чтобы доктор Линдт с таким трудом подбирал слова. – Материнское исступление ни с чем не сравнимо. Это отчаяние за гранью разумного. Словами это явление не описать. И влияние на психику от подобного действа сопоставимо с эффектом реального расстрела – собственно, того, чего мы стремились избежать, когда создавали бесконтактную технологию уничтожения. Конечно, когда остро встал вопрос сохранения рабочих рук, мы несколько раз получали распоряжение по возможности сохранить работоспособных женщин без детей. Но возможности такой, увы, не было. Никакой. Совершенно. Даже пытаться не стоило.
– Но вы попытались? – догадался я.
Габриэль кивнул.
– Однажды. Да и, откровенно говоря… даже если перепоручить эту задачу капо или зондеркоманде, каких работников мы могли получить? Никакими угрозами капо не заставят работать тех, для кого самое страшное уже случилось.
Мы вошли в жилую часть. Я увидел, как два человека медленно передвигались от барака к бараку. Внутрь они не заходили, останавливались перед входом, и сразу к ним подскакивал заключенный.
– Это барачный староста, – подсказал Габриэль.
Шарфюрер что-то сказал очередному старосте, тот, повернувшись к дверям, дал отмашку. Тут же из барака показался первый узник, голый, сгорбленный и замерзший. На одеревеневших ногах он подошел к шарфюреру и вручил ему карточку. Я уже видел такие: на них значились его имя, номер, возраст, профессия и национальность. Шарфюрер едва удостоил заключенного взглядом и тут же швырнул карточку своему спутнику – регистратору. Это значило, что этому узнику суждено было отправиться в газ. Сразу же показался второй узник, этот был шире в плечах, двигался проворнее. Снова мимолетный взгляд шарфюрера, и карточка на сей раз ушла старосте.
– А этот, значит, еще поработает, – комментировал Габриэль.
Не успел скрыться второй, как показался третий и трусцой засеменил к комиссии. Этот был еще крепче предыдущего, высокий, не широк, но жилист. Он плотно сжал губы и не отводил взгляда от людей, решавших, жить ему или умереть. Едва он отвернулся и побежал в барак, как шарфюрер поднял руку, собираясь кинуть его карточку старосте, но в этот момент узник не сдержался и разразился кашлем, душившим его. Я понял, почему он так плотно сжимал губы. Рука шарфюрера тут же изменила направление, и карточка полетела в руки регистратора.
– А на кой черт здесь действительно нужен доктор? – негромко спросил я.