История Византии. Том 2. 518-602 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Евагрий в кратком изложении этих событий рассказывает, что антиохийский патриарх Григорий вел в ту пору живые сношения с епископом Нисибина, который писал ему, что силы Маркиана совершенно недостаточные для того, чтобы взять такую сильную крепость, и предупредил о возможности печального исхода этого предприятия. Григорий сообщил об этом Юстину; но последний, со свойственным ему высокомерием, пренебрежительно отнесся к сообщению епископа и ограничился тем, что прислал нового главнокомандующего.[856]

Получив известие об освобождении Нисибина, Хосров подступил к Даре и, перевезя из-под Нисибина брошенные римлянами осадные орудия, обложил город. Начальниками гарнизона состояли Иоанн, сын Тимострата, и Сергий. Город был сильно укреплен и снабжен всем нужным для того, чтобы выдержать осаду. Один из вождей, Сергий, был вскоре убит, но население разделяло бодрое настроение гарнизона. Против самой большой башни городской стены, которая носила имя Геркулеса, Хосров поставил на высоком месте башню, с которой можно было видеть, что делается внутри крепости. Осада грозила затянуться, время шло к зиме. Хосров заболел и, желая поскорее покончить дело, предложил осажденным прислать кого-нибудь для переговоров. Был отправлен известный толмач по имени Комит. Хосров предложил городу откупиться от осады за пятьсот фунтов золота. Но уверенность в том, что крепость устоит, была так сильна и настроение гарнизона и жителей таково, что Комит побоялся огласить предложение царя. В ожидании ответа Хосров продолжал усиливать свою башню. Осада длилась более пяти месяцев. Настала зимняя стужа, и гарнизон, обманутый бездействием Хосрова, ослабил свою бдительность. Воины стали спускаться со стен, чтобы согреться и поспать. Зорко за всем наблюдавшие персы воспользовались этим, влезли в одном месте на стены и спустились в город. Когда раздались крики, что персы в городе, солдаты сбежались из своих помещений, и так как ключи от ворот были спрятаны у начальников и нельзя было бежать, то отчаяние удвоило силы. В течение семи дней шли на улицах побоища, и персы пошли на хитрость, предложив солдатам прекратить битву и поделить добычу. Бой прекратился, но персы обманули римских солдат, и большинство из них перебили, а затем стали грабить город. Хосров приказал всем жителям выдать ему все свое ценное имущество и оказался обладателем ста или двухсот кентенариев золота, т. е. в 20 или 40 раз больше той суммы, за которую он соглашался снять осаду. Узнав, что его предложение не было передано населению, он приказал разыскать Комита и в наказание ослепил его. Спасшихся от истребления жителей Хосров увел в плен, поставил в Даре сильный гарнизон и с остальными войсками направился в Персию.[857] Пленники были уведены в крепость Забвения, куда персидский царь ссылал неугодных ему лиц, оставляя их там до самой смерти.[858] Так пала твердыня римской власти на восточной границе, созданная Анастасием после войны с царем Кавадом. Событие это относится к зиме 573—74 года.

Сирийские авторы сохранили рассказ о том, будто Хосров отобрал из пленных, взятых в Даре и Апамее, две тысячи девиц и, снабдив их роскошными одеждами, послал в подарок властителю турков. Два марзбана с отрядом войска назначены были сопровождать пленниц. Они должны были беречь их в пути, чтобы сделать достойный подарок великому хану. Но пленницы предпочли умереть и, не дойдя несколько парасангов до границы турецкой державы, все утопились в глубокой и быстрой реке во время купанья, которое разрешила им стража.[859]

Тяжкие неудачи, постигшие империю в Италии, на Дунае и на Востоке отозвались самым роковым образом на здоровье императора. Предававшийся разным излишествам и давно страдавший подагрой, всегда неровный в своем настроении и резко переходивший от высокомерия к трусости, Юстин совершал поступки, которые вызывали опасение психического заболевания. В летописи Феофана под 572 годом сохранилась запись об одном семейном скандале во дворце, происшедшем в октябре месяце. Рассердившись за что-то на своего зятя Бадуария, император приказал кубикулариям бить его и тащить в силенций. Императрица была очень встревожена этим диким поступком мужа и убедила его примириться с зятем. Так как тот по своим придворным обязанностям находился в дворцовой конюшне, то опомнившийся император отправился туда и стал искать обиженного и оскорбленного зятя. Бадуарий бегал от стойла к стойлу и прятался от императора. Наконец Юстин поймал его и стал просить прощения. Бадуарий пал к его ногам со слезами и, признавая за императором право карать своих подданных, считал однако его поступок с ним требующим извинения в присутствии сената, который был его свидетелем. Примирение состоялось, и Бадуарий обедал в тот день за императорским столом.[860]

Крушение гордых надежд, с которыми Юстин начинал войну с персами, в конец надломило его здоровье, и он стал впадать в периодическое безумие, к которому скоро присоединились и тяжкие внутренние болезни.[861] Императрица хотела удержать власть в своих руках. Бадуарий погиб в Италии, и ближайшим лицом к трону был комит экскувитов Тиверий, пользовавшийся с давнего времени личным расположением императрицы. Хосров облегчил положение тем, что прислал от себя в это время послом врача Якова с письмом, исполненным самых резких упреков императору. Письмо было прочитано в сенате в присутствии императрицы, от имени которой и был дан ответ. Извещая Хосрова о тяжком положении Юстина, София просила его прекратить военные действия до его выздоровления и напоминала ему о том, как при Юстиниане ездил к нему во время его болезни врач, к которому он имел доверие. Письмо царицы повез в качестве её посла придворный врач Захария, а вместе с письмом 45 тысяч золотых монет, как цену перемирия. Получив деньги, Хосров согласился на перемирие на годичный срок, но выговорил себе свободу действий в Армении.[862] Желание Софии управлять царством не было уважено, и по настоянию синклита она должна была разделить власть с другим лицом в звании кесаря, т. е. наследника. Выбор кесаря совершился в старой форме усыновления.

ЦЕРКОВНЫЕ ДЕЛА. ЖИЗНЬ СТОЛИЦЫ

В ту пору, когда Юстин вступил на царство, церковь переживала тревогу, вызванную эдиктом Юстиниана о нетленности тела Христова. В Константинополь было собрано много епископов, вызванных из разных мест в целях склонить их к признанию учения, изложенного в эдикте. Юстин поспешил отпустить всех задержанных в их паствы и предал забвению самый эдикт.[863] Смена лица на троне императоров оживила надежды на возможность примирения старого раскола. Проживавший в Константинополе давно низложенный александрийский патриарх Феодосий явился к императору, был милостиво принят и слышал от него заверения в искреннем желании водворить мир в церкви. Сохранившие это сведение монофизитские источники утверждают, будто Юстин помышлял возвратить Феодосия на его кафедру в Александрию, но осуществлению этого намерения помешала смерть Феодосия, последовавшая в первый год нового правления. На торжественном погребении престарелого иерарха держал надгробную речь Афанасий, сын дочери императрицы Феодоры,[864] и как ревностный приверженец монофизитства, громил ненавистный Халкидонский собор. Вступление на престол нового императора и смерть Феодосия вызвали приезд в столицу многих видных епископов монофизитской церкви, чаявших наступления лучших времен. В числе других прибыл и Яков Барадей. Он повидался с императрицей, отклонил ее предложение явиться к императору и отбыл в свою паству.[865]

Юстин считал своей обязанностью издать эдикт о правой вере, обязательной для всей церкви. С этим актом связывалась надежда создать почву для прекращения раскола, и в этих видах устроены были совещания епископов, как православных, так и монофизитов под председательством патриарха Иоанна. Дело затянулось на долгое время, так как император выезжал на теплые воды в сопровождении чинов двора и просил епископов дождаться его возвращения. Отсутствие императора продолжалось целый месяц. Проект эдикта был сообщен заинтересованным лицам через придворного врача Захарию. Монофизиты имели свои сомнения и хотели видеть в тексте эдикта прямое осуждение Халкидонского собора. Шли споры и препирательства, и когда текст появился, пройдя через квестора двора, монофизиты нашли, что их замечания не уважены. Вероопределение было составлено в духе постановлений последнего Вселенского собора 553 года в очень осторожных выражениях.[866] Упоминание о соборах в частности, как делал это Юстиниан, было вовсе опущено, и в заключение император обращался с просьбой ко всем вступить в единую католическую и апостольскую церковь и запрещал «препираться о лицах и слогах». Под «лицами» разумелись Феодор Мопсуестийский, Феодорит Кирский и Ива Эдесский, а под «слогами» спор о тленности или нетленности тела Христова. Монофизиты не приняли эдикта ввиду того, что Халкидонский собор не был осужден, как они того хотели.

В эту пору Юстин собирался отправить посла к Хосрову с оповещением о своем вступлении на царство и обещал монофизитским епископам, что его посол на обратном пути из Персии вступит в личные сношения с ними на месте. Юстин хотел послать вместе с Коменциолом Иоанна Эфесского, человека примирительного образа мыслей, но тот уклонился от этого поручения, ссылаясь на дела по крещению язычников, которые были возложены на него с давних пор Юстинианом.[867] В ожидании приезда царского посла на Восток в церкви Якова Барадея был выработан текст ответа на эдикт императора в примирительном тоне с указанием на необходимость осудить Халкидонское вероопределение и восстановить память Севера. Хотя главный пункт несогласия был выражен очень определенно и текст ответа был принят на соборе в монастыре св. Закхея в городе Каллинике, но из среды монашества раздался резкий протест, и некто Косьма из монастыря Кира в Каллинике разорвал составленную и принятую в собрании грамоту. Монахи грозили Якову анафемой, если он не отречется от этого акта. Яков уступил и уклонился от встречи с царским послом, который был уполномочен устроить совещание в Даре.[868] Другие епископы подали, тем не менее, Коменциолу записку, составленную в тоне уничтоженного документа. Ввиду протеста монахов и уклонения Якова от переговоров, посол мог убедиться в бесцельности своих стараний содействовать водворению церковного мира, о чем он и привез известие Юстину. Таким образом, церковь, признававшая своим главой Якова Барадея, осталась в прежнем отделении от господствующей.

Вскоре затем в недрах монофизитской церкви вышли раздоры на почве толкования догматического учения. Инициатива в этом деле принадлежала Иоанну, по прозвищу Аскоснагу (дно меха). Свое богословское образование Иоанн получил в школе известного на Востоке наставника Петра, который держал школу в Ретайне (в Месопотамии). Унаследовав по его смерти школу, Иоанн начал развивать особое учение о лицах св. Троицы, которое впоследствии получило название тритеизма.[869] Феодосий, на суждение которого было представлено это учение, усмотрел в нем ересь. Но оно нашло себе почву и встретило ревностных приверженцев в лице Конона и Евгения, епископов Тарса и Селевкии исаврийской, первых по времени ставленников Якова Барадея. Афанасий, внук Феодоры, переслал весь литературный материал по этому вопросу известному александрийскому философу и ученому Иоанну Филопону, как прозвали его за трудолюбие.[870] Занявшись этим вопросом и внеся в богословские рассуждения принципы логики Аристотеля и Платона, Филопон составил большой трактат, в котором развил новое учение в целую систему. Свой труд он прислал Афанасию, который стал его верным последователем. Монофизитская церковь разделилась на два враждебные лагеря: одни принимали учение тритеитов, другие обличали его как ересь. Участие в этом споре Афанасия, имевшего придворные связи и большое состояние, усилило это движение. Ожесточенные споры монофизитских епископов привели их к мысли перенести дело на суждение императора, а тот предоставил рассмотрение дела патриарху Иоанну. Вызвав к себе представителей обоих направлений, Иоанн устроил собеседование.[871] За тритеизм стояли Конон и Евгений, его противниками были Павел Антиохийский, Иоанн Эфесский, Лонгин и Стефан. Длившиеся несколько дней прения не привели к соглашению, и учение тритеитов было признано ересью с высоты престола. Конон и Евгений были сосланы в Палестину и заточены в монастыри. Их увез туда Фотий, сын Антонины, пасынок Велизария, имевший тогда особую миссию в Палестине. Некогда человек военный, Фотий принял монашество и, ввиду волнений самаритян в Палестине, получил от Юстина поручение блюсти интересы православия в этой стране и укрощать самаритян. По словам Иоанна Эфесского, Фотий, имевший под своей командой военную силу, действовал очень круто и, пользуясь своим положением, облагал епископов разными поборами, а доходами делился с императором. Его деятельность в Палестине продолжалась 12 лет, до самой его смерти.[872]

Виновные в тритеизме пробыли в ссылке три года; затем Конон вернулся в Константинополь, где и пропагандировал свое учение. Иоанн Филопон написал другой трактат в двух книгах, в котором разбирал вопрос о воскресении мертвых и, сближаясь с учением Оригена, отрицал воскресение человеческого тела для вечной жизни. Это новое развитие тритеизма раскололо партию на два лагеря. Конон и его приверженцы не признали нового трактата Филопона, но Афанасий стал на сторону Иоанна. Единомышленные недавно Афанасий и Конон анафематствовали друг друга.

В завещании, которое составил Афанасий, он вписал кроме императора и императрицы, как главных наследников, Конона. Ему было предоставлено получить из состояния Афанасия десять фунтов золота и затем получать ежегодно по два фунта. Когда они разошлись, Афанасий хотел переделать завещание, но скоропостижно умер, не успев привести этого в исполнение. Конон получил отписанные ему деньги. Свидетелем по делу о завещании был вызван Иоанн Эфесский, который воспользовался этим случаем, чтобы сделать Конону внушение, оставшееся бесплодным. Конон и его приверженцы действовали весьма энергично, и по всему Востоку и в Александрии шла борьба между партиями, оспаривавшими друг у друга истину.[873] Так монофизитская церковь разлагалась на секты, враждебные друг другу и проявлявшие свою нетерпимость в ожесточенной борьбе.

Патриарх Иоанн в своих сношениях с монофизитами питал надежду склонить их к воссоединению с господствующей церковью и общению в таинстве евхаристии. Павел Антиохийский и Иоанн Эфесский дали себя уговорить и вступили в общение; но немедленно затем отказались, и Павел бежал из Константинополя, так как его пребывание превратилось в заключение.[874] Измена Павла вызвала против него большое негодование в церкви Якова Барадея, и хотя он опять отрекся от общения с «синодитами», но это не помогло, и в Сирии начался раздор между павлитами и яковитами, который длился до самой смерти Якова Барадея, последовавшей в 578 году, продолжался же и потом.

Раздражение на почве религиозного разногласия, которое захватывало прежде всего монахов, а также и толпу, не могло не выразиться в актах насилия в столице. На шестой год правления Юстина в Лазарево воскресенье все монофизитские храмы, в которых издавна невозбранно собирались молящиеся, были закрыты по распоряжению патриарха, уничтожались портреты столпов монофизитства Севера и Феодосия, подвергались разорению и разогнанию монастыри. Патриарх привлек к участию в посещении монастырей императора и императрицу.[875] Когда в 571 году в столицу прибыло армянское посольство искать помощи у императора, то армянский патриарх не был осведомлен о расколе, разделявшем церковь, и в течение двух лет имел церковное общение с патриархом Иоанном. Только позднее, войдя ближе в местные отношения, армяне отделились и соорудили себе свою церковь в доме одного богатого соплеменника.[876] Из того обстоятельства, что армяне могли так долго быть в неведении об истинном положении дела, следует заключить, что преследования не имели особенно резкого характера.

Хотя Иоанн Эфесский много рассказывает о разных бедствиях «православных», т. е. монофизитов, и утверждает, что насилия совершались и в провинциях по распоряжению из столицы,[877] но от него же мы слышим, что еще при жизни патриарха Иоанна монофизитские церкви опять открылись и многие богато украсились.[878] Тяжкая болезнь и смерть в страданиях патриарха Иоанна (31 августа 577 года), а равно болезнь императора и разорение церквей православных во Фракии во время варварских нашествий выставлены у этого автора как праведный гнев Божий за те бедствия, которые терпели монофизиты.[879] Слава гонителя осталась за Юстином и в позднейшем историческом предании у сирийских писателей.

Жизнь столицы шла при Юстине гораздо спокойнее, чем при Юстиниане. Император не становился в близкие отношения ни к той, ни к другой партии, и хронисты сохранили лишь одну заметку об обострении отношений между прасинами и венетами в третий год правления Юстина. Предупреждая возможность столкновения, император сказал, обращаясь к венетам: «Царь Юстиниан для вас умер», а к прасинам: «Царь Юстиниан для вас жив». Поняв угрозу, димоты присмирели.[880]

Поддерживая традиции Юстиниана, Юстин все время своего правления предавался строительству. В 567 году он расширил и украсил дворец в квартале близ гавани Юлиана, в котором жил, когда занимал пост куропалата. В этом дворце была церковь архангела Михаила, в которой был погребен его сын. Это послужило поводом к украшению ее драгоценным мраморным убранством. Дворец получил имя супруги Юстина Софии, и весь тот квартал стал называться Софианами. Это имя перешло и на гавань, хранившую дотоле память Юлиана.[881] На следующий год Юстин начал постройку двух дворцов, одного в окрестностях столицы, другого — на острове Принкипо, а кроме того, церкви во имя святых бессребреников Косьмы и Дамиана в квартале, носившем имя Дария. Он отстроил заново бани Тавра и дал им новое имя Софиевых (Σοφιαναι).[882] В 571 году он начал сооружение церкви во имя апостолов Петра и Павла в приюте для сирот и другой, во имя св. апостолов в Триконхе, которая сгорела во время давнего пожара в правление Зенона. Тогда же были предприняты большие перестройки в храме Богоматери во Влахернах; ему был дан крестообразный вид и на алтарной стороне пристроены две абсиды.[883] Во второй части города, поблизости от бань Зевксиппа, Юстин воздвиг статуи, свою и императрицы, на высоких пьедесталах. Ураган опрокинул статуи, и современники увидели в этом дурное предзнаменование. В 572 году были предприняты большие работы по расширению водопровода Валента, который стал давать значительно больше воды на пользу населения. В 573 году Юстин приказал снести иудейскую синагогу в квартале Халкопратиев и построил на ее месте большую церковь во имя Богородицы, которая, таким образом, оказалась поблизости от храма св. Софии.[884] На берегу моря он заложил большую башню для маяка. Сооружение потребовало весьма крупных предварительных затрат. Во время постройки на нем стали появляться пасквили, авторы которых давали совет Юстину поскорее довести эту башню до должной высоты, чтобы увидеть оттуда одну лишь картину разорения империи, в какую сторону ни направить взор. Сооружение не было закончено, когда Юстина постигла тяжкая болезнь, и власть перешла к Тиверию. София настаивала на продолжении постройки, но Тиверий считал излишними большие расходы, которых требовала эта затея Юстина. Он прекратил постройку и впоследствии употребил свезенный для нее материал на другие сооружения.

ТИВЕРИЙ

ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ ТИВЕРИЯ КЕСАРЕМ. СЕМЕЙНЫЕ ЕГО ОТНОШЕНИЯ. НАЧАЛО ПРАВЛЕНИЯ

Заместителем больного Юстина был Тиверий. В свои молодые годы он состоял при нем в должности секретаря, а в конце правления Юстиниана, когда Юстин был куропалатом, занимал пост комита экскувитов и в этом влиятельном положении обеспечил переход верховной власти к Юстину. Красавец собой, фракиец по происхождению, он пользовался большим расположением императрицы Софии. Выбор состоялся с согласия Юстина и при непосредственном его участии. 7 декабря 574 года совершилась церемония провозглашения Тиверия кесарем, описание которой сохранил современник, Иоанн Эфесский, на основании официальной записи, составленной придворными нотариями.[885] В присутствии патриарха, высших чинов и войска в тронном зале дворца Юстин держал речь к своему будущему преемнику. Признавая свои страдания и тяжелую немощь проявлением праведного гнева Божия, больной император предостерегал Тиверия от несправедливых и злых поступков в высоком положении правителя государства и от внушений дурных и своекорыстных советников. Растроганный Тиверий пал к ногам государя. Эта тяжелая сцена вызвала слезы, стоны и возгласы сочувствия и сострадания к Юстину у всех присутствующих. Когда Тиверия подняли с земли, Юстин внушал ему относиться с почтением к его новой матери и преподал еще несколько советов. Затем Тиверий был облечен в царские одежды, патриарх прочел молитву и возложил на него царский венец. Юстин нарек Тиверию имя Константина, чтобы это славное имя послужило добрым знамением для предстоящего правления. Тиверий принял это имя и на официальных документах именовался Imp. Caesar Tiberius Constantinus.

Как сын императора и объявленный его наследник, Тиверий выступал на придворных торжествах вместе с Юстином, когда то позволяло состояние его здоровья; а чаще заменял его, ввиду постепенного ухудшения гнездившейся в нем болезни. Человек открытого характера, щедрый и смелый, располагавший к себе всех своей прекрасной наружностью, Тиверий прекратил многие злоупотребления, водворившиеся издавна, отменил обязательные взносы за назначения на должности, с царской щедростью облегчил податное бремя местностей, пострадавших в 573 году от персидского нашествия в Сирии.[886] Императрица София, не желавшая поступаться своим положением и с неодобрением смотревшая на некоторые новшества, которые имели вид исправления прежней системы государственного управления, добилась того, что Тиверию был назначен определенный бюджет, из которого он не должен был выходить.

Дни св. Пасхи первого года своего правления (575) Тиверий ознаменовал милостивым эдиктом о податных льготах и сложении недоимок. Указав во вступлении на большие затруднения в удовлетворении насущных нужд государства, Тиверий в ознаменование святых дней объявил о сложении со всех земельных собственников одного годичного оклада (canon) с разделением его на четыре части. Льгота входила в силу с ближайшего индикта и простиралась на четыре дальнейшие года. Недоимки за прошлое время были сложены до истекшего пятого индикта, т. е. 575 года.[887]

Тиверий был женат на вдове одного сенатора и имел от нее двух дочерей. Жена его проживала во Фригии в городе Дафнудии. Юстин считал более правильным, чтобы супруга кесаря пользовалась своим положением во дворце; но София не желала делиться почетом, и когда Тиверий привез свою семью в столицу, то для его жены и дочерей не оказалось места в царских палатах. Семья кесаря поселилась во дворце Ормизды. Жены сановников, имевшие по рангу мужей приезд ко дворцу и придворные обязанности около особы императрицы, не смели оказать внимание жене кесаря, не получив раньше разрешения от Софии. Ревниво относясь к своему праву на первое место, она не дала разрешение придворным дамам являться к жене Тиверия, и та предпочла уехать в Дафнудий, где и проживала, не пользуясь ничем от высокого положения своего мужа. — Таково сообщение Иоанна Эфесского.[888]

Здоровье Юстина все более расстраивалось. Периоды помешательства затягивались и реже становились светлые промежутки. К психическому расстройству присоединились и тяжкие физические страдания от болезни, требовавшей серьезных хирургических операций, которым подвергали императора врачи. В своих страданиях Юстин видел праведный гнев Божий за излишества, которые он себе раньше позволял. Когда уже можно было предвидеть скорый конец страдальческой жизни Юстина, София, желая сохранить за собою прежнее положение, завела переговоры с патриархом о том, чтобы Тиверий развелся со своей женой и женился на ней по смерти Юстина. Но Тиверий отказался. Так как ее дочь была в ту пору вдовою, то София была готова уступить своей дочери честь быть женой императора. Но и это было отвергнуто.[889]

Когда Юстин почувствовал приближение смерти, он венчал Тиверия царским венцом. Это случилось 26 сентября 578 года. Современники не сохранили описания этого события, а лишь точную его дату.[890] Ввиду болезненного состояния государя, церемония совершилась в стенах дворца в упрощенной форме, как было то во время венчания на царство Юстиниана незадолго до кончины его дяди. После венчания Тиверия на царство Юстин прожил 9 дней и умер 4 октября. Так как планы Софии породниться с Тиверием не увенчались успехом, то по смерти мужа она собиралась покинуть царский дворец и переселиться в тот, в котором жила, когда Юстин состоял в сане куропалата. Но Тиверий удержал ее в главном дворце и сохранил за ней прежнее ее положение августы.[891] Он просил у нее разрешения перевезти во дворец свою супругу с дочерьми. София не могла этому противиться, тем более, что в это семейное дело вмешалось общественное мнение. Во время ристаний в присутствии императора раздались крики: «Да увижу я августу римлян». Тиверий ответил на это, что имя его жены то самое, что и церкви в банях Дагисфея. Народ стал кричать: «Анастасия августа, твоя победа! (tu vincas). Спаси Господи тех, кому повелено царствовать!» Немедленно было отправлено за новой императрицей посольство из сенаторов с префектом города во главе в Дафнудий, чтобы составить ей почетный кортеж при переезде в столицу. Но скромная жена Тиверия предпочла уклониться от этой чести и тайком от ожидавшей ее свиты проехала морем в Константинополь. Во дворец явились приветствовать ее патриарх, высшие чины, весь синклит. Ее облекли в царские одежды и провозгласили августой. Вслед затем состоялся выход в храм св. Софии, причем царицу несли на царских носилках. По дороге в храм димы возглашали имя новой августы, венеты величали ее Анастасией, а прасины — Еленой. Препирательство димов вызвало большие замешательства, напугавшие царицу. После совершения молений в храме шествие направилось обратно во дворец.[892]

Обычный донатив солдатам по случаю восшествия на престол Тиверий выдал весьма щедро. На раздачу его войскам, воевавшим тогда на персидской границе, было послано 800 фунтов золота.[893] Помимо разных придворных чинов, Тиверий выдал донатив всему классу схоластиков в усиленном размере, наградил им также и столичных менял. Соблюдая старые традиции, Тиверий отпраздновал свое консульство, и современный свидетель этого события свел его в своем изложении на то, что представляло непосредственный предмет всеобщих ожиданий, вызываемых этим событием. Не поминая ни одним словом о торжестве вступления Тиверия в сан консула, Иоанн Эфесский говорит только о щедрых раздачах императора, который издержал на консульство 72 кентенария золота, не считая серебра и шелковых одежд. Вдовствующая императрица восставала против такого расточения государственных средств, скопленных Юстином при ее участии в государственном управлении, но Тиверий ей возразил, что он расточает то, что скоплено неправдами, грабежами и вымогательством, и не хочет оставить в своем дворце никакого остатка от такого имущества.[894] Он отменил некоторые стеснительные налоги, какова была пошлина на прибывавшие в город продукты, вино, масло.[895]

Пока Тиверий был в звании кесаря, он занимал только флигель дворца и довольствовался сравнительно тесным помещением. Когда же стал императором и затем через некоторое время в столицу переехала его жена с двумя дочерьми, то во дворце стало тесно, так как София занимала значительную его часть, сохраняя весь свой, принадлежащий ей как августе и матери августа, придворный штат. Тиверий был вынужден начать расширение здания. Сломана была северная стена дворца, уничтожен сад, который находился внутри дворца и служил для прогулок императора и его родственников, и сооружены большие пристройки для жилых помещений, а также баня и конюшни. Таково сообщение Иоанна Эфесского.[896] Феофан в своей хронике дает иную версию. Согласно его источнику, София переселилась во дворец, носивший ее имя, и в этом дворце сделаны были большие перестройки и воздвигнута баня.[897]

Об интригах Софии против Тиверия ходили разные толки, разраставшиеся в целые легенды, которые занес в свое повествование западный современник, Григорий Турский.[898] Так, рассказывали, будто София хотела возвести на престол племянника Юстина, Юстиниана; но тот сам уклонялся от этой чести, а благородный Тиверий питал к нему искреннее расположение и держал в ближайшем своем окружении. Однажды во время обычного отъезда императора в Евдом на время сбора винограда, София завела свои интриги так далеко, что Тиверий был вынужден спешно воротиться в столицу. Он арестовал царицу, конфисковал ее сокровища и, отпустив весь ее штат, приставил другой из верных и надежных людей, чтобы положить конец ее предприятиям и коварным замыслам. Если в этих рассказах не все истина, то во всяком случае общий их тон сходится с тем, что писал современник, Иоанн Эфесский, близко наблюдавший события того времени.

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ СНОШЕНИЯ С ПЕРСАМИ И ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ВОЙНЫ. СМЕРТЬ ХОСРОВА И ВОЦАРЕНИЕ ОРМУЗДА. ХОД ВОЙНЫ ПОД НАЧАЛЬСТВОМ МАВРИКИЯ

После своего провозглашения кесарем Тиверий оповестил об этом Хосрова. Посольство исправлял патриций Траян, занимавший пост квестора; вторым лицом посольства был врач Захария, побывавший недавно у Хосрова с письмом от царицы. Сознавая недостаточность военных сил империи не только для наступательных действий, но и для обороны, Тиверий рассчитывал поправить дело в трехлетний срок и поручил своим послам заключить перемирие на три года с обязательством уплаты по пяти кентенариев золота в год. По обычаю послы привезли Хосрову богатые подарки. С персидской стороны был уполномочен для переговоров Мебод. Он настаивал на пятилетием сроке, но Тиверий подтвердил своим послам свое решение, и после долгих препирательств дело было улажено.[899]

[856] Evagr. 5. 9.

[857] Johan. Ephes. 6, 5. p. 224—227.

[858] Аммиан Марцеллин 3, 85 (27, 12, 3) дает сведения об этой крепости, которую называет Агабана. Прокопий поминает о ссылке в «Замок Забвения» царя Кавада, которому удалось, однако, бежать оттуда при помощи жены (b. р. 1, 6). Феофилакт Симокатта знает ее под именем Гелигерд.

[859] Johan. Ephes. 6, 7, p. 221—231.

[860] Theoph. 246.

[861] Johan. Biclar. s. a. Just. VII—mo; Justinus imperator gravi infirmitate concutitur, quae infirmités ab allis qnidem cerebri motio, ab aliis daemonum vexatio putabatur. — Позднейший ученый историк, Павел диакон, видит в безумии Юстина кару Божию: hie cum a divinis mandatis aurem cordis averteret, iusto Dei iudicio rationis intellectu amens effectus est. — Hist. Lang. Ill, 11, p. 97. — Главный грех Юстина — ненасытное корыстолюбие.

[862] Menandri frg. 38. Никифор Каллист — 17, 39, воспроизводя материал дошедших до нас источников, допускает ошибку и делает послом императрицы Траяна. У Менандра дело представлено иначе.

[863] Evagr. 5, 1.

[864] Афанасий в очень юном возрасте был, по выбору Феодоры, женихом дочери Велизария Иоаннины — Proc. h. а. 4, 37, но Антонина по смерти императрицы расторгла этот союз — ib. 5, 23.

[865] Mich. Syr. X, 1, p. 283.

[866] Полный текст эдикта см. Evagr. 5, 4.

[867] Johan. Ephes. 1, 19—27, p. 18—28.

[868] Mich. Syr. X, 1—2, p. 283—290.

[869] Barhebraei Chr., p. 224.

[870] В 1907 году издан большой трактат Филопона: De opificio mundi libri VII. (Scriptores sacri et profani ... almae matris Jenensis, fase. 1).

[871] Johan. Ephes. 1, 31—32, p. 31—33.

[872] Johan. Ephes. 5, 1—12, p. 196—204.

[873] Ib. 2, 1—8, p. 41—51.

[874] Ib. 1, 5, р. 6; р. 8—9; 2, 27, р. 69.

[875] Ib. 2, 33, р. 65.

[876] Ib. 2, 17, р. 60.

[877] Ib. 1, 38, р. 36.

[878] Ib. 2, 25, р. 67; 2, 30, р. 70.

[879] Theoph. 243, 4—9.

[880] Ib. 243, 10—14.

[881] Theoph. 243, 17—34.

[882] Ib. 244, 7—12.

[883] Ib. 248, 3—8.

[884] Johan. Ephes. 3, 24, p. 118—119.

[885] Johan. Ephes. 3, 5, p. 97—100. Короче — Theoph. Sim. 3, 11; Evarg. 5, 13; Theoph. 248—249 (ошибочно приурочивающий речь Юстина к венчанию Тиверия на царство). Ср. Nic. Call. 17, 40. Chron. Pasch. 689, дает другую дату — 7 сентября 574 года.

[886] Evarg. 5, 13.

[887] Νου. Just. 163 (Jus. gr.-rom. III, p. 21—24).

[888] Johan. Ephes. 3, 8, p, 103.

[889] Ib. 3, 7, р. 101—102.

[890] Ib. 3, 6, р. 101; Chron. Pasch. 689.

[891] Ib. 3, 10, p. 104—105.

[892] Ib. 3, 9, p. 103—104; Theoph. 249, 22—250, 5.

[893] Так как обычный размер донатива в старое время был 5 солидов, а 800 фунтов золота составляют 57500 солидов, то общее число получивших донатив будет 11500 человек.

[894] Ib. 3, 14, р. 108, 109; 6, 20, р. 211. У Феофана (250, 5) краткая заметка: ἓρριϕεν ύπατειαν πολλήν.

[895] С бочки масла взималась одна бутылка.

[896] Johan. Ephes. 5, 23, p. 117—118. Это показание современника делает несомненным, что роскошная часть дворцовых зданий, носившая имя Хрисотриклина, была созданием Тиверия, а не Юстина II, как это общепринято в настоящее время в научной литературе по топографии Константинополя. См. Richter, Quellen der Byzantinischen Kunstgeschichte, 315 и след. Та же точка зрения удержана в новейшей авторитетной работе по топографии дворца: Ebersolt, Le grand Palais de Constantinople. Paris, 1910, ch. VIII, p. 75—92.

[897] Theoph. 250, 8—13.

[898] Greg. Tur. 5, 30, p. 223; Paul. diac. 3, 12, p. 99 (из Григория Турского).

[899] Menandri frg. 39.