История Византии. Том 2. 518-602 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На охране дворца стояла лишь часть корпуса схолариев. Остальные имели свои стоянки в разных городах Малой Азии: Наколии, Кие, Прусе, Кизике, Котиэе, Дорилее. В феврале 562 года, когда гунны опять проникли в местности недалекие от столицы, император вызнал всех схолариев на европейский берег Босфора и приказал им расположиться на стоянки в Гераклее на Пропонтиде. Через месяц после этого схоларии взбунтовались против своего комита за неисправность в платеже «обычаев», как выражается Феофан, сохранивший это сведение.[722] Сын Петра Магистра, Феодор Кондохер, заменявший отца в его отсутствие, сумел успокоить волнение угрозой строгих наказаний. Против гуннов они, по-видимому, не выступали, и те взяли и ограбили в марте город Анастасиополь в Родопе.[723]

Помимо схол и экскувитов, при дворе состоял еще один класс военных людей, то были — доместики и протекторы. В старое время это был рассадник офицеров, и туда попадали сыновья военных людей высокого ранга и знатные германцы. По сообщению Прокопия, этот корпус имел при дворе свое представительство, а значительная часть его была расквартирована с давних пор в Галатии и других местах. По словам Прокопия, задержка в уплате жалованья простиралась и на этот привилегированный класс военных людей, и деньги оставались в пользу императора.[724]

Так разлагалась и слабела военная сила империи в правление Юстиниана, который никогда не чувствовал личной связи с армией и постепенно все более терял интерес к насущным потребностям жизни государства в увлечении богословскими и церковными вопросами, которым он придавал первенствующее значение.

ЖИЗНЬ СТОЛИЦЫ

В первые годы правления Юстиниана жизнь столицы текла в блеске роскошных празднеств, которыми император умел веселить свой народ. С восшествием на трон Юстиниан отстранился от того слишком близкого и непосредственного участия в борьбе партий, которое позволял себе раньше, особенно в первые годы правления Юстина, но оживление старого соперничества димов продолжалось. Случайные, неблагоприятно сложившиеся обстоятельства вызвали в начале 532 года крайнее ожесточение общественного раздражения, которое разразилось страшным бунтом «Ника». Соединившиеся тогда обе партии тяжко пострадали во время кровавого усмирения мятежников, и долго потом ипподром бездействовал, и вовсе не было всенародных увеселений. Юстиниан отдался со всей силой своей энергии строительству храма св. Софии. Золото текло рекой, и сооружение великолепного храма было событием, захватившим внимание всех жителей столицы. С отстройкой погоревшего ипподрома жизнь города потекла опять полным руслом. Строительство не прекращалось и после сооружения св. Софии, и приток денег в среду рабочего люда поднимал пульс общественной жизни.

Многолюдство в столице и наплыв пришлого люда имели и другие причины. Об этом засвидетельствовал сам Юстиниан в предисловии к своей VIII Новелле. В столицу направлялись из провинций все, кто не находил правды или терпел преследования и обиды на месте жительства от представителей административной власти или сильных людей. В этой огромной массе пришлого населения были представители клира и куриалы, оффициалы и землевладельцы (possessores), димоты (низший класс городского населения) и колоны. Это постоянное многолюдство пришлых людей вызывало большие нестроения и нарушало мирное течение жизни столицы. Впадая в нищету, многие из пришельцев снискивали себе пропитание нищенством и являлись бременем для столицы. Хотя Юстиниан горько сетовал на это бедствие в 535 году, но и четыре года спустя дело не стало лучше, как видно из пространного предисловия к 80-й Новелле, изданной в 539 году, где император вновь свидетельствует о чрезмерном наплыве в столицу людей из провинций.[725] Осенью того же года, когда была издана 8-ая Новелла, Юстиниан издал специальный указ о переименовании ночного эпарха в народного претора и точнее определил его функции и обязанности по водворению благочиния в столице (Nov. XIII). Очевидно, префект города и народный претор не справлялись с лежащими на них обязанностями, и в 539 году была создана новая административно-полицейская инстанция в лице сановника, который получил название quaesitor (следователь). По аналогии с другими инстанциями, ему был назначен советник (consiliarius) и особый штат канцелярии. Внушая принципы бескорыстия новому сановнику, Юстиниан назначил ему оклад в 10 фунтов золота в год, его советнику в 100 солидов и канцелярии — 330.

Первой и главной обязанностью квезитора было следить за всеми приезжими из провинций; он должен был наводить обо всех их точные справки, направлять их дела в подлежащие инстанции, содействовать скорейшему их разрешению, сноситься с представителями власти на местах их жительства и выселять из города праздный люд. Он был облечен самостоятельной судебной властью в отношении людей, виновных в проступках, противных христианской нравственности, и мог своим судом строго карать виновных. Ему было предоставлено ведать все дела о подлогах (πλαστογραϕία). Праздных людей, прибывавших в столицу в надежде на легкий заработок, он мог брать на общественные работы в пекарнях, садах и огородах, если они годились для этого по своим физическим качествам, или же водворять их на места их жительства. Беглых рабов, которые оказывались в массе пришлого люда, он должен был возвращать их господам и всякими мерами воздействия прекращать нищенство и разные виды легкой наживы. — Таковы были обязанности нового сановника. Предание наше не сохранило свидетельств о том, в какой степени квезитор оправдал возлагавшиеся на него надежды императора по водворению благочиния в столице, а Прокопий в своей озлобленной «Тайной истории» отмечает с упреком Юстиниану, что суд квезитора, как и народного претора, обходился без всяких обычных формальностей, совершался без вызова свидетелей и имел характер произвола и грубого насилия, преследуя цели наживы.[726] Прав ли Прокопий в своих суждениях, это не подлежит выяснению за отсутствием других более беспристрастных свидетельств.

Новое страшное бедствие посетило Константинополь в 542 году,[727] то была чума, обошедшая в течение трех лет всю империю. Повсюду она производила ужасные опустошения, но определенные данные сохранились только для Константинополя, Александрии и отчасти Сирии;[728] для других местностей мы имеем только краткие летописные заметки. — Опустошив Александрию, эпидемия проникла в Константинополь и поражала сначала низшие классы населения. Страшная смертность и разнообразие проявления болезни вызывали панику и ухудшали бедствие. Наряду с молниеносной формой была и затяжная. Многие впадали в безумие. Врачебное искусство того времени оказалось бессильным и совершенно беспомощным в борьбе с эпидемией. По словам Прокопия, предсказания врачей никогда не оправдывались: когда они предвидели выздоровление, больной умирал, а в случаях, когда они теряли надежду, болезнь изменяла свое течение, и больной выздоравливал. В разгар эпидемии умирало в день по пяти и даже десяти тысяч человек. Люди вымирали целыми семействами, не было кому ходить за больными и хоронить умерших. Оставшиеся без призора больные, часто пораженные безумием, выползали на улицу, умирали в страшных мучениях, или, томясь жаждой, ползли к морю и тонули. Торговый оборот и ремесленная жизнь приостановились. Это внесло разорение в рабочий люд и голод, который содействовал большей смертности. У кого были дома запасы, те запирались и жили в одиночку. Трупы, валявшиеся во множестве на улицах, распространяли страшное зловоние, которое затрудняло обитание во многих кварталах. Необходимы были чрезвычайные меры для борьбы с этими ужасами. Император поручил заботу о погребении умерших референдарию Феодору, предоставив в его распоряжение отряд войск и большие денежные средства. Несмотря на все усердие и рвение этого человека и его команды, их усилия были недостаточны даже для того, чтобы подбирать всех умерших на улице и очищать от трупов опустевшие жилища. Заказано было 600 носилок, и нанятые за деньги люди сносили трупы на берег моря. Там их грузили на корабли и отвозили для погребения в общих ямах на противоположном берегу Золотого Рога. За большие деньги склоняли всех помогать общей беде, нанимали телеги для подвоза трупов к ямам. Цена за этот труд росла, иные проявляли большую жадность. Иоанн Эфесский рассказывает такой случай: три человека, заработавшие вместе 450 динариев, делили их, сидя на ступенях какого-то сооружения. Они вдруг ослабли и их застигла смерть, а на месте остались три кучки денег, которые они делили.[729]

Несмотря на все чрезвычайные меры, множество трупов оставалось без погребения: их бросали в море, и волны уносили мертвецов. В Сикках для ускорения дела сняты были крыши с двух башен стены и туда, как в готовые ямы, бросали трупы, пока не переполнили их до верха. Один монофизитский диакон, добровольно явившийся на помощь Феодору, во время обхода домов видал и такие, где было по 20 совершенно разложившихся трупов, и стоило огромных усилий найти людей, которые соглашались за щедрую плату разобрать эти трупы, обернуть их во что-нибудь и вынести на носилках. Случалось, что в вымершем доме находили среди трупов живых младенцев, ползавших среди умерших. В богатых домах, которые в обыкновенное время бывали переполнены рабской прислугой, не оказывалось никого при господах, которые по необходимости сами себе прислуживали и ходили за больными слугами. Ужасы эпидемии и страх смерти действовали различно на людей: одни вели разгульную жизнь и предавались всяким излишествам, другие, загрубевшие в пороках, становились благочестивыми и искали опоры в религии. Во дворце, где обычно царило многолюдство, являлись на выходы лишь немногие. Не избег эпидемии и сам император, как об этом было уже помянуто выше.[730]

Эпидемия свирепствовала с особенной силой в течение четырех месяцев, а затем начала постепенно ослабевать. Город потерял значительную часть своего населения, но непрерывавшееся строительство Юстиниана привлекало новые силы на пополнение убыли, и ужасы того страшного времени отступили в прошлое. Обойдя всю империю, чума прекратилась, но не исчезла окончательно, и время от времени, как сообщает Агафий, появлялась в разных местах. В феврале 558 года она вновь стала свирепствовать в столице и держалась до июля. Внешним ее выражением был сильный жар и бубоны в разных местах на теле. Она поражала преимущественно молодых людей. Нередко она принимала молниеносный характер, и люди умирали как бы от апоплексического удара. Нормальный срок течения болезни был пять дней.[731]

Хроническим бедствием, от которого страдал Константинополь, были землетрясения. Первый случай за время правления Юстиниана записан в хронике под 533 годом. Землетрясение случилось поздно вечером и сильные удары так напугали население, что все покидали свои жилища и проводили ночь на открытых местах; но все обошлось благополучно, и пострадавших не было. Следующее землетрясение приключилось 16 августа 542 года. От сильных сотрясений почвы развалилось много церквей и домов, пострадала городская стена поблизости от Золотых ворот, у статуи Константина, стоявшей на Форуме, выпало из рук копье; статуя Аркадия на Ксеролофе потеряла правую руку. Много людей погибло под развалинами и в городе было большое смятение.[732] В 543 году землетрясения были во многих местах и особенно тяжко пострадал город Кизик, в котором провалилась средняя часть.[733] В 545 году, который ознаменовался недородом хлеба и вина, в довершение бедствий случилось землетрясение.[734] В феврале 548 года колебание почвы вызвало страшную панику по всему городу, и на открытых местах совершались всенародные моления. Дело обошлось благополучно, и жертв не было.[735]

Незримая работа подземных стихий отклонилась к югу, и в 551 году страшное землетрясение прошло в июле месяце по всей Финикии, Палестине, Аравии, Сирии и Месопотамии. Тяжко пострадали города Тир, Сидон, Берит и особенно Бостра. Повсюду было очень много человеческих жертв. В Бостре море отхватило часть материка и образовало большую гавань, так что город стал приморским. Император подавал щедрую помощь на отстройку пострадавших городов.[736] 15 августа 553 года началось землетрясение в Константинополе, и удары продолжались в течение 40 дней. Обвалилось много церквей, общественных зданий, бань, вновь пострадала стена около Золотых ворот и погибло много народа. На улицах шли торжественные всенародные моления. В память этого землетрясения установлена была лития в Евдоме. Тогда же сильно пострадал город Никомидия.[737] В следующем году землетрясение посетило город 11 июля.[738] В апреле 556 года было опять землетрясение, вызвавшее большую тревогу, не причинившее, однако, никаких бедствий.[739] В октябре 557 года были сильные подземные удары, а через два месяца, 14 декабря, началось страшное землетрясение, длившееся десять дней. Пострадали стены города на протяжении от Золотых до Русейских ворот, развалилась церковь Самуила и Богородицы в квартале Паталах. От того же землетрясения упала статуя Аркадия на площади Тавра, порфировая колонна, стоявшая перед дворцом Юкундианы, исчез в развалинах город Регий, вторая от Константинополя станция старой дороги на запад. Население совершало всенародные моления, император в течение 40 дней не возлагал на себя венца и не сделал исключения для праздника Рождества Христова. Отменены были царские обеды в зимний сезон в зале экскувитов, и назначенные на них деньги были розданы в пособие бедным.[740]

Другим стихийным бедствием, нередко посещавшим Константинополь, были пожары. В страшных пожарах во время бунта «Ника» пострадала лучшая часть города, которую вновь отстроил Юстиниан, и с тех пор в течение долгого времени город был довольно благополучен в этом отношении. Но в самые последние годы правления Юстиниана есть в летописях записи о страшных опустошениях от огненной стихии. В декабре 560 года огонь начался в гавани Юлиана и дошел до дома Проба, уничтожая все на своем пути.[741] В октябре 561 года новый пожар опустошил опять ту же часть города. Он начался от дворца Кесария и прошел полосой до местности «Омфакеры», причем сгорели все лавки Тавра.[742] В 563 году сгорел отстроенный после бунта «Ника» странноприимный дом Сампсона и целый ряд общественных зданий до храма св. Софии.[743]

Таковы были стихийные бедствия, постигавшие столицу за время правления Юстиниана. Кроме них город немало страдал от других, где причиной была злая воля человека. Почвой для злодейств и кровопролитий были соперничество и вражда партий ипподрома. Обозревая темные стороны того времени, от 518 до 550 года, Прокопий делает общее замечание в таких словах: «Если свести в одно то, что совершалось в Византии и всех городах империи вследствие борьбы партий, то, полагаю, погибло не меньше людей, нежели от внешних войн. Так как в отношении виновных не было равенства, а одна из двух партий была привержена императору, то обе они не вели себя спокойно, но одна, ввиду немилости государя, а другая, ввиду его благоволения, доходили до безумной дерзости и, то выступая друг против друга в полном составе, то сражаясь кучками, то один на один, если представлялась к тому возможность, и устраивая засады, не упускали ни одного случая за все 32 года и совершали друг против друга ужасные злодейства. Нередко подвергались они казням от префекта города, впрочем, кара за проступки по большей части обращалась на прасинов».[744]

Таким образом, Прокопий свидетельствует о непрерывности тревог в общественной жизни столицы на почве борьбы и соперничества партий ипподрома. Но после страшных бедствий во время бунта «Ника», при подавлении которого пострадали обе партии, летопись долго не знает случаев, омрачавших спокойное течение жизни столицы. Записи о тревогах и волнениях начинаются с 547 года. 11 мая во время обычных ристаний в день рождения города произошло кровавое побоище между синими и зелеными. Разнять ожесточившихся димотов были посланы экскувиты. Много народа задохнулось в давке.[745] В июле следующего года беспорядки приняли вновь тревожный характер. Во время побоища был сделан поджог здания, носившего имя Парда. Пожар распространился, сгорело много домов и было много людских жертв.[746]

16 апреля 549 года димы пришли в большое возбуждение на вечернем представлении на ипподроме. Одолев зеленых, синие проникли в помещение циркового имущества противной партии и произвели жестокий грабеж. Перебито было много народа.[747] Префект города, Иоанн Коккоробий, принял строгие меры, как следует заключить из того, что в течение долгого времени после того не было никаких беспокойств, и только в мае 556 года летописец занес свидетельство о новых тревогах. Запасы хлеба в столице истощились, хотя все другие продукты были в изобилии. Народ встречал императора криками: «Владыка, изобилие городу!» А во время ристаний 11 мая, когда на ипподроме присутствовало персидское посольство, народ разгромил дом префекта города, Музония. Император был очень разгневан особенно тем, что эти беспорядки произошли во время пребывания персидского посольства. Музоний принял строгие меры, и были казнены некоторые видные члены партии венетов. Недостача хлеба ощущалась в течение трех месяцев.[748]

В 559 году после ристаний в день рождения города, который на этот раз был отпразднован 13, а не 11 мая, на возвращавшихся прасинов сделали нападение венеты. Кровавые схватки произошли в разных местах города. Переправившись через Золотой Рог из Сикк, венеты подожгли склады товаров в гавани Неории и не позволяли тушить пожар. Кровавая свалка разыгралась на главной улице города, Средней (Μέση); там был тоже сделан поджог, от которого сгорел дом префекта претория Варсимы и расположенный в соседстве с ним портик. Огонь дошел до Тетрапила. Схватки и побоища длились двое суток, и только на третий день усилиями комита экскувитов Марина и куропалата Юстина с отрядом войск удалось подавить разбушевавшиеся народные страсти. Префект города Геронтий начал следствие, длившееся 70 дней. Много людей было арестовано и некоторые казнены. В июне месяце того же года борьба партий разразилась большими беспорядками в городе Кизике. Погибло много людей, пострадали также и здания в местностях, где происходил бой.[749]

В ноябре 561 года соперничество партий в столице вызвало опять тяжкие бедствия. В день ристаний, еще до выхода императора на ипподром, прасины сделали нападение на венетов. Взойдя на кафизму и увидев свалку, император отдал приказ комиту экскувитов Марину и куратору дворца Кесария разнять бушевавших димотов. В свалке и во время вмешательства военной силы было много убитых и раненых. Венеты проникли в конюшни прасинов и грозили поджечь их. Прасины звали своих на Среднюю улицу на грабеж венетов. На рассвете следующего дня (то было воскресенье) прасины произвели грабеж достояния венетов. Император приказал обуздать виновных мерами строгости, и много людей погибло разными видами казни. Спасаясь от кары, прасины бежали в храм св. Евфимии в Халкидоне, а виновные венеты — в храм Богоматери во Влахернах. Префект города вывел прасинов из убежища и многих из них казнил. Жены арестованных явились толпою к императору и просили о помиловании своих мужей; но их разогнали палками, и до самого дня Рождества Христова император не давал прощения прасинам.[750]

В октябре следующего года (562) в партии венетов произошли внутренние раздоры, окончившиеся кровавым побоищем близ Питтакий. Малала, сохранивший краткое свидетельство об этом событии, называет имя одного человека, который потерял в этой схватке обе руки.[751] В отрывках из полного текста Малалы сохранилось известие, к сожалению, без точной даты, о следующем событии, в котором обе партии действовали заодно. — Один прасин был приговорен к казни за то, что обесчестил дочь куратора Акакия.[752] По обычаю, его возили с позором по городу, раньше чем вести на казнь. В Питтакиях его отбили венеты и укрыли в храме св. Софии, где и произошли большие бесчинства и беспорядки. Император помиловал преступника, а виновных в бесчинстве венетов водили в течение двух дней с позором по улицам столицы.[753] В ноябре того же года город сильно страдал от бездождия и оскудения водных источников, что вызывало свалки у водоемов, сопровождавшиеся кровопролитием. В отягчение этого бедствия с начала августа месяца дул только северный ветер, и суда с египетским хлебом не могли подходить к Константинополю. Населению грозил голод, и патриарх Евтихий устраивал торжественные всенародные моления.[754] Конец ноября ознаменовался дерзким покушением на жизнь императора, которое было организовано заговорщиками из среды банкиров (ἀργυροπράται).[755] Опасность была предупреждена, и один из трех заговорщиков лишил себя жизни во дворце. Так как показания схваченных заговорщиков обнаружили, что офицер дружины Велизария знал о заговоре, то после разбирательства дела в заседании всего синклита Велизарий был подвергнут опале, и император отнял от него всю дружину. Лишь полгода спустя Юстиниан снял опалу с заслуженного и верного слуги.[756] Конец года ознаменовался торжественным вторичным освящением храма св. Софии после восстановления упавшего купола.

В апреле следующего года прасины произвели большие беспорядки. Когда вновь назначенный префект Андрей, сменивший в этой должности Прокопия, ехал из дворца от Халки в преторий на колеснице, прасины встретили его около дворца Лавса с криками и поношением и стали бросать в него камни. Венеты вступились за префекта, и на главной улице города (Μέση) произошла между димами кровавая свалка. Она длилась до десятого часа, т. е. до вечера. Император приказал куропалату Юстину разогнать бушевавших буянов. После недолгой передышки, свалка возобновилась в 12 часу. Виновные в этих бесчинствах были арестованы, и много дней их водили с позором по улицам. Тем, кто был схвачен с оружием, были в наказание отрублены пальцы на руках.[757]

Крупными беспорядками был отмечен последний год правления Юстиниана. Префект Зимарх послал своих коментарисиев вместе с солдатами арестовать некоего Кесария, имевшего место жительства в квартале Мезенциола. Соседи не выдали его, и в происшедшей свалке было много убитых. Кровавые беспорядки длились два дня. Император приказал послать значительный отряд солдат и экскувитов. Ожесточившиеся прасины не уступали, и разгоревшаяся кровавая борьба продвинулась до Тетрапила и здания претория. Много прасинов было убито, но в числе павших было также немало солдат. В дело вмешались и венеты, которые также бились против солдат и экскувитов. В тот же день было кровавое побоище и в местности Стратигия. Зимарх, отправлявший тогда префектуру во второй раз, был смещен, и на его место назначен референдарий Юлиан. Вступив в отправление должности, Юлиан в течение десяти месяцев производил строгое следствие и, разыскивая среди димотов воров, грабителей и убийц, предавал их разным видам казни. Свой гнев он обращал преимущественно на прасинов. Благодаря этой строгой экзекуции, в городе водворилось спокойствие и полная общественная безопасность.[758]

Так тяжко отражалось на жизни столицы существование этой своеобразной организации народного представительства, но ни один император не пытался наложить руку на прочно сложившееся учреждение, имевшее свои корни в далеком прошлом. То обстоятельство, что возможны были кровавые побоища между военной силой и димами, свидетельствует, что димы имели свою военную организацию. Со времен Юстиниана сохранились свидетельства, которые подтверждают это предположение. Так, во время бунта «Ника» 250 прасинов в полном боевом вооружении (λωρικάτοι) явились на ипподром с целью попытаться, сломав ворота дворца, провести туда Ипатия и водворить на царство после провозглашения. Когда семь тысяч конников под начальством хана Забергана подошли к предместьям Константинополя, Юстиниан увеличил численность димотов (ἐδημώτευσε πολλούς) и послал их вместе со схолами на охрану Долгой стены.[759] Очевидно, димы имели значение городской милиции, к помощи которой прибегали в случаях крайней опасности. Наряду с этим димы являлись представительством народа в разных дворцовых церемониях, уже слагавшихся во время Юстиниана в определенные формы, которые нам известны лишь из более позднего времени, благодаря «Обряднику» Константина Багрянородного.

Своими заботами об украшении своей столицы, центра христианского мира, Юстиниан в течение своего продолжительного правления высоко поднял значение Константинополя. В его строительной деятельности принимала живое участие и его царственная супруга. Живой и глубокий личный интерес императора к художественному творчеству открывал широкий простор талантам, а чувство грандиозного, которым так щедро был одарен Юстиниан, не знало пределов в расходах. Золото текло рекой и вызывало напряженную творческую деятельность во всех видах искусства. Религиозное настроение того времени обращало искусство на службу церкви. Храм св. Софии явился высшим созданием того времени. Он еще не был закончен, когда императрица Феодора начала воздвигать храм св. Апостолов. Кроме этих двух наиболее знаменитых храмов, Юстиниан отстроил с большим великолепием храм св. Ирины, сгоревший в 532 году, храм Богородицы «у источника» за Золотыми воротами и во Влахернах, церковь св. Анны во втором регионе города, Петра и Павла во дворце Ормизда, Сергия и Вакха на берегу моря неподалеку от дворца, св. Ирины в Сикках, архангела Михаила на том и другом берегу Босфора и еще много других. Чины придворной знати, следуя примеру царственной четы, умножали церкви и монастыри в столице и ее окрестностях. Так шло непрерывно обогащение Константинополя памятниками искусства. Освящение вновь отстроенных храмов и их открытие ознаменовывалось всенародными торжествами, для которых выработался великолепный ритуал, являвший пленительное зрелище для всего населения столицы. Освящение храма сопровождалось водворением мощей, и патриарх в великолепном облачении, близком к императорскому, ехал в царской колеснице, держа на коленях священные останки в блиставших золотом и драгоценными камнями раках, а сам император шествовал в сопутствии блестящей свиты и всех чинов двора среди ликующих кликов своего народа. Летопись сохранила дни некоторых из этих торжеств: 28 июля 549 года — день освящения храма Апостолов,[760] в сентябре 551 — церкви св. Ирины в Сикках,[761] в августе 562 года — церкви мученицы Феодоры «близ моста», сопровождавшееся иллюминацией города,[762] а 24 декабря — вторичное освящение храма св. Софии.[763]

Кроме храмов Юстиниан воздвигал и другие сооружения и прежде всего отстраивалось в более роскошном виде то, что погибло в пожарах 532 года. Так, был отстроен парадный вход во дворец с роскошным порталом, носивший имя Халки. Здание было закончено постройкой в 538 году.[764] Стены портала были украшены мрамором разных цветов и мозаиками, на которых были изображены славные победы Юстиниана. Прокопий сохранил свидетельство, что там было изображение Юстиниана и Феодоры, Велизария, плененных им царей и привезенных им сокровищ.[765]

На площади, носившей имя Августей, воздвигнута была конная статуя Юстиниана в облачении античного героя, Ахилла, как тогда говорили, с державой и крестом в правой руке. Открытие этой статуи в 543 году сопровождалось, по старым обычаям, великолепными торжествами.[766] В роскошном портике, обращенном к Пропонтиде, к югу от дворца была сооружена статуя императрицы, бессильная, по словам Прокопия, передать ее дивную красоту.[767] Столица империи являлась при Юстиниане центром художественного творчества во всех сферах искусства; создания Юстиниана заслонили собою все славные памятники прежнего времени, и волны того движения, которое совершалось в Константинополе, расходились по всему миру. Старый Рим ослабел и пал в тяжких борениях готской войны и под воздействием духа времени стал превращаться в город монастырей и монахов. Константинополь не имел соперника.

От всего блеска и роскоши богатого творчества в сфере искусства того времени в Константинополе уцелел до наших дней только храм св. Софии, и то лишь как памятник архитектуры. Более благоприятная судьба выпала на долю Равенны, которая и после падения готского царства удержала за собою значение административного и культурного центра. Уцелевшие в этом городе великолепные храмы являются и поныне живыми свидетелями о высоком развитии искусства в блестящий век Юстиниана.

В течение почти полвека судьбы империи направлял Юстиниан; простой селянин, выросший в сельской обстановке в западной области империи, он воспринял через школу идею римского миродержавия и достойно носил императорский венец. Первым важным делом общего значения, с которым он связал свое имя, было устранение раскола с римской церковью и восстановление церковного единства. То была реакция против политики Анастасия, который проще понимал реальные интересы своего царства и считался с условиями настоящего. Идеал церковного единства пленял Юстиниана, как и многих его современников, являясь отображением в религиозной сфере римской идеи миродержавия.

Первым великим делом его единоличного правления была кодификация римского права. В основе самого расположения материала в его Кодексе лежит идея мирового христианского государства с единым исповеданием единой истинной веры и единым истинным богопочитанием. В дополнение к этому памятнику правосознания современности кодификация действующего права была завершена сводом материала римской юридической мысли. Как бы в предвидении грядущего оскудения духовной жизни и упадка просвещения Юстиниан спас этим для будущего великие плоды творчества римского народа в сфере правового сознания. Эта заслуга делает его имя навеки великим. Западные народы, по мере выхода из варварства, проникались идеей правового государства и закончили рецепцией римского права.

Сознательно отдавая первое место в трудах императора делам христианской церкви, Юстиниан с самого начала своего правления изыскивал пути к устранению внутреннего раскола в восточной империи между приверженцами Халкидонского собора и его ожесточенными противниками. Найдя формулу вероопределения, которая могла примирить монофизитов с господствующей церковью, и добившись одобрения ее со стороны высшего церковного авторитета, римского папы, каким его признавали восточные иерархи, Юстиниан с не покидавшей его до конца настойчивостью и энергией ревностно трудился над преодолением тех преград, которые ставила ему живая жизнь в его стремлении водворить церковное единство в своей империи. Сознавая себя, как христианский император, наместником Христа на земле, и будучи глубоко посвящен в богословские споры того времени, он увлекся с начала 540-х годов на путь богословствования и, невзирая на все разочарования, какие давала ему действительность, неутомимо продолжал свои труды, оставаясь верным своему идеалу церковного единства до конца своих дней, когда, по слову поэта, он был уже чужд всему мирскому и мнил себя перенесенным в вечность.

Преисполненный сознания величия идеи императорской власти, Юстиниан мирился с признанием персидской державы «другим оком мира» и, не располагая достаточными военными силами для успешной войны с гордым и властным царем Хосровом, следовал политике, которую применял в свое время Феодосий Младший; но, откупаясь от войны деньгами, он выступал, как глава христианского мира, верховным заступником за христианских подданных персидского царя. Иную внешнюю политику вел Юстиниан в отношении запада. Сознавая в себе верховные права римского миродержца, закрепленные в официальном титуле, который продолжал применяться по старой традиции, Юстиниан отвоевал два германских царства, образовавшиеся на развалинах западной империи, утвердил свою власть на побережье Испании в царстве вестготов и в пору расцвета своих духовных сил помышлял о войне с франками за римское наследие. Эта мечта высказана в предисловии к одной новелле от 536 года и оглашена его современником, Иоанном Лидийцем.[768] Вражда персидского царя и грозные набеги варваров с севера заставили его бросить эти мечты, и он утвердил за царем франков заальпийские области, принадлежавшие раньше царству Теодориха остготского.

[722] Theoph. 236, 17—24.

[723] Ib. 237, 1. — Об Анастасиополе см. Procop. aed. 4, 11, р. 303—304.

[724] Procop. h. а. 24, 24—29.

[725] Nov. LXXX. praef. — Invenimus enim, quia paulatim provinciae quidem suis habitatoribus spoliantur, magna vero haec civilas nostra populosa est turbis diversorum hominum, et maxime agricolarum, suas civitates et culturam relinquentium. — c. 10. Haec omnia sancimus nostrorum subiectorum curam habentes, ut non suas provincias deserentes hic atterantur et moriantur forsan propriis privati et neque paternis fruentes sepulturis, eo quod et ante nos ponentibus leges et rempublicam constituentibus haec non transitorio studio fuerunt, sed et pigritiae fuit quaedam scriptura et peregrinos omnes perscrutabantur.

[726] Procop. h. а. 20, 12.

[727] Marc. Сот. s. a. (Chr. min. II 102). В летописи Феофана — Chronogr. р. 222, 22 — начало чумы неправильно отнесено к октябрю 15 года правления Юстиниана (с 1 апреля 541 по 31 марта 542 года), т. е. 541.

[728] Procop. b. р. 2, 22—23; Johan. Ephes. Hist. frag. 231—240.

[729] Johan. Ephes. p. 239.

[730] См. стр. 125—126.

[731] Malala, 489, 15—18 (февраль VI индикта); Agath. 5, 12; Theoph. 232, 15.

[732] Malala, 478; Theoph. 222, 25—30.

[733] Malala, 482, 12; Theoph. 224, 11.

[734] Malala, 483, 21; Theoph. 225, 4.

[735] Theoph. 226, 5.

[736] Malala, 485, 16; Theoph. 227, 21—228, 4; Johan. Ephes. Hist. frg. 241—242.

[737] Ib. 486; ib. 229.

[738] Theoph. 229, 30.

[739] Malala, 488; Theoph. 231, 1. (5 индикт).

[740] Malala, 488, 20—489, 10; Theoph. 231, 18—232, 6.

[741] Theoph. 235, 9.

[742] Ib. 235, 26—27.

[743] Ib. 240, 18.

[744] Procop. h. а. 18, 32—34.

[745] Malala, 483, 9—13; Theoph. 225, 20—226, 2.

[746] Malala, 484, 6—8. В октябре того же года прибыл слон из Индии, а в марте 550 года он причинил большие беды: вышел из своего стойла и перебил много народа. — Ib. 484, 9; Theoph. 227.

[747] Malala, 484, 14—16; Theoph. 227, 6—10.

[748] Malala, 488, 6—12; Theoph. 230, 17—25.

[749] Malala, 490—491.

[750] Theoph. 235, 30—236, 16.

[751] Malala, 492, 7—10 (Theoph. 237, 6). — Питтакии — близ нын. фонтана Ахмета.

[752] Кураторами назывались заведующие дворцами сановники.

[753] Malala, De ins., с. 50. — Упоминание имени Питтакий заставляет отнести оба свидетельства к одному событию.

[754] Malala, 492, 11—16 (Theoph. 237, 7—12).

[755] См. выше стр. 215.

[756] Malala, De ins. с. 49. Короче — Chron. 493—495 (Theoph. 237, 15—238, 18).

[757] Theoph. 239, 6—17. — Следуем старому тексту, затрудняясь понять поправку De-Boor'а. — Дворец Лавса находился на Средней улице между площадью Августея и форумом Константина на северной ее стороне. См. Беляев, Храм Богородицы Халкопратийской в К-ле. (Лет. И. Ф. О. при Н-р. Унив. т. II, стр. 103).

[758] Malala, De ins. с. 50. — Хронологию события дает Виктор Тонненский в своей хронике — Chr. min. II 205. — Стратигий находился на северном склоне Акрополя, где в настоящее время станция железной дороги.

[759] Theoph. 233.

[760] Malala 484, 16—24.

[761] Ib. 486, 1—7 (Theoph. 228, 6—13).

[762] Ib. 492, 3—6.

[763] Ib. 495, 9—16.

[764] Ib. 479, 15—18.

[765] Procop. aed. 1, 10, р. 204.

[766] Maiala, 482, 14 (Theoph. 224, 15). Ргосор. aed. 1, 2, p. 182.

[767] Procop. aed. 1, 11, p. 205—206.

[768] Johan. Lyd. De mag. 3, 56.