История Византии. Том 2. 518-602 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Взыскание налогов с помощью военной силы, «прикидка» запустевших участков, поборы с претендентов на посты правителей провинций и предоставление им самим изыскивать способы возмещения своих затрат, командировка скриниариев, назначение виндиков, новые источники доходов, которые умели изыскивать такие люди, как Иоанн Каппадокиец и Петр Варсима, все это оказывалось недостаточным, и Юстиниан вечно нуждался в деньгах и запаздывал с необходимыми расходами. В эдикте на имя Петра Варсимы во вторую его префектуру, от 556 года, мы слышим о новом способе обеспечения взимания налогов полностью. Презид провинции перед вступлением в должность обязывался самолично или через посредство доверенного лица вносить залог трем сановникам, в кассы которых поступали сборы: префекту претория, комиту царских щедрот и комиту домен. Такое обеспечение применялось в тех местностях, где не действовали скриниарии и виндики, которые, как выражается законодатель, — «производят взыскание под личной ответственностью» (proprio periculo exactionem faciunt).[665]

He сводя расходов с доходами, запаздывая со срочными уплатами, Юстиниан прибегал к разным способам сокращения расходов и допускал самый опасный вид экономии: сокращал расходы на армию и тем содействовал расстройству военной силы государства. Отлагая рассмотрение этой стороны дела до дальнейшего, отметим некоторые виды сокращения расходов из числа тех, которые указаны у Прокопия.

Государственная почта (cursus publicus) имела две линии в восточных областях: одна шла на персидскую границу, заканчиваясь в Даре, другая отклонялась к югу и через Антиохию шла в Египет.[666] Первую из них, имевшую политическое значение, Юстиниан заботливо поддерживал за все время своего правления и еще в 560 году воздвигал на реке Сунгарии каменный мост на пяти быках вместо деревянного, служившего раньше.[667] На ближайшем к столице участке этой дороги, от Дакивизы до Халкидона, Юстиниан заменил сухопутное сообщение морским,[668] но почтовую дорогу на юге в Египте совершенно забросил. Тогда как в прежнее время на один день пути приходилось от 5 до 8 станций, на которых содержалось по 40 лошадей; теперь же осталось по одной станции и вместо лошадей было лишь по несколько ослов. Вместе с тем, по словам Прокопия, окрестные землевладельцы потеряли верный и постоянный доход от доставки провианта для казенных лошадей. Иоанн Лидиец вменяет эту реформу в вину Иоанну Каппадокийцу и выясняет неудобства для окрестных земледельцев в том смысле, что повинности, которые они несли натурой на содержание почты, были переложены на золото, а так как хлеб продавать было негде, то землевладельцы терпели от этого большие убытки и разорение.[669]

В Риме сохранялись в пору готского владычества остатки придворного штата, имевшего здесь такую большую давность. Хотя Рим и перестал быть резиденцией, которая была перенесена в Равенну, но по-прежнему из государственных средств получали свой оклад силенциарии, доместики, схоларии. Юстиниан сократил этот расход, и Рим навсегда утратил свое значение императорской столицы. Старое право римского населения на даровой хлеб получило с течением времени другой характер, и во время господства готов из государственных хлебных магазинов отпускалось 3000 модиев хлеба храму св. Петра, который расходовал их на содержание беднейшей части населения. Прокопий сохранил свидетельство, что Юстиниан, по совету Александра, первого организатора финансового ведомства в Италии после водворения в ней власти императора, сократил этот расход.[670] Римская церковь, обладавшая огромными земельными имуществами в Италии и Сицилии, имела возможность продолжать дело благотворения в широких размерах, как имеются о том прямые свидетельства от времени папы Григория, современника императора Маврикия.

Такой же экономией, коснувшейся не только Рима, но и Константинополя, было прекращение консулата с 541 года. Консул этого года, Василий, оказался последним, и долго после того считали годы — post consulatum Basilii, с указанием на то, какой по числу год идет с тех пор. Как магистратура, консульство давно потеряло всякое значение, но по-прежнему считалось высшим чиновным рангом и оставалось, по древней традиции, единственным способом обозначения текущей хронологии. Отправление консульства сошло на ряд блестящих и дорогих церемоний и всенародных празднеств. Император Маркиан сделал в свое время попытку направить эти расходы на общественные нужды;[671] но нравы брали свое, и во время Юстиниана консульство было очень дорогим учреждением. Хотя заминки в назначении консулов происходили несколько раз в начале правления Юстиниана, но, по своей склонности все регламентировать, Юстиниан издал 1 января 537 года, когда не было консула, эдикт, в котором закреплял обычай семи консульских выездов и обязательных для консула ристаний и игр.[672] По свидетельству Прокопия, нормальная сумма расходов на консульство доходила до 200 фунтов золота; часть ее покрывал сам консул, а остальное было щедротой императора, удостоившего этой высокой чести заслуженного сановника. После 541 года Юстиниан не назначал консулов, но исчезновение их в смысле эпонимов года не прекратило существования консуларов, ἀπὸ ὐπάτων, как почетного ранга в составе сената, и император по-прежнему мог заменять действительное консульство титуларным. Прокопий имел случай назвать двух таких консулов: Юстина, сына Германа, и Артабана, удостоенного этой чести за убиение Гонтарида.[673] Являясь отголоском тех зложелательных толков, которые вызывало исчезновение эпонимного консульства в широких кругах населения столицы, Прокопий корит Юстиниана за то, что он лишил город великолепных увеселений 1 января и в другие узаконенные незадолго до того самим Юстинианом сроки. Мысль о новой датировке годов в замену старого консулата была у Юстиниана уже в то время, когда он давал регламентацию числа консульских выездов. Это видно из того, что в тот самый год он издал указ, в котором вводил новый способ датировки официальных документов, а именно: предписывалось ставить впереди имени консула имя императора с обозначением года его власти.[674] Этот способ обозначения года не вошел, однако, в обиход при Юстиниане и остался в силе прежний со счетом годов от Василия. Но впоследствии он вошел в общее употребление, как можно заключить по датировкам Феофилакта Симокатты, составлявшего свой исторический труд в первые годы правления Ираклия.

Эти и другие сокращения расходов, которые в прежнее время без затруднения несла государственная казна, мало помогали делу. Нужда в деньгах была хроническим бедствием в правление Юстиниана. Увлекаясь все более церковными и религиозными вопросами, потеряв интерес к судьбе воссоединенных с империей областей, откупаясь от ближайших варваров, Юстиниан к концу своего правления запустил государственное управление, обременил казну огромными долгами у частных лиц и оставил финансы в полном расстройстве. Публичное заявление об этом сделал его преемник Юстин в своем эдикте о сложении недоимок по случаю вступления на царство. — «Мы нашли казну обремененной и доведенной до крайнего расстройства множеством долгов и обеспечили ее положение, приняв ее долги на свои личные средства».[675] — Так, во славу себе, отзывался Юстин о состоянии финансов после блестящего правления своего дяди. Но то обстоятельство, что он мог уплатить из личных средств огромные государственные долги, является отчасти объяснением самого существования этих долгов. Корыстолюбие и нажива лиц близких к особе императора и сановников высокого ранга — старое бедствие империи — с особенной силой проявлялись при Юстиниане. Царственная чета была окружена огромным числом родственников, которые пользовались своим высоким положением в интересах личного обогащения. Современник Юстиниана, переживший и его преемника, Иоанн Эфесский, в случайном упоминании о судьбе состояния Марцелла, брата Юстина, которое Маврикий предоставил своему брату Петру, свидетельствует, что дворцы Марцелла с их обстановкой и гардеробом и имения его могли равняться с целым царством. В предисловиях ко многим своим новеллам Юстиниан скорбно жаловался на грабежи и вымогательства, которые позволяют себе чины администрации, но сам же он оказывал поддержку этому общественному бедствию попустительством вопиющих злодейств и неправд. Самое преследование по суду виновных в вымогательствах сановников и знатных лиц имело при Юстиниане деморализующий характер, так как в применении этого способа карать виновных искали не восстановления правды и справедливости, а часто лишь обогащения двора.[676] Административные посты замещались не лучшими людьми, а теми, кто, обогащая казну, умел составлять себе состояние. Государственная власть была бессильна против них и попускала всякие злоупотребления. Резкий тон Прокопия в его суждениях об администрации является отзвуком того бессильного негодования, в котором жили лучшие люди того времени, не умея разобраться в той тине всякой лжи и неправды, которая опутывала современную им действительность.

АРМИЯ И ВОЕННОЕ ДЕЛО ПРИ ЮСТИНИАНЕ

Внешняя политика Юстиниана представляет в целом поразительный контраст силы и бессилия. Сокрушитель германских царств, восстановитель единства империи в бассейне Средиземного моря, истощался в бесплодной борьбе с персами, откупал у них мир за большие суммы денег и на склоне своих дней признал за себя и своих преемников даннические отношения империи к персидскому царю на 50 лет вперед. Такое же бессилие проявляла империя при Юстиниане в отношении северных варваров. Непрерывные их вторжения весьма редко встречали отпор, никогда не вызывали карательных экспедиций и, оставаясь безнаказанными, приносили насильникам денежные дары императора вдобавок к награбленной ими добыче. Это резкое противоречие между смелой завоевательной политикой на западе и бессилием на восточной и северной границах империи с наглядностью свидетельствует, что успехи Юстиниана на западе никак не могут служить указанием на новый расцвет военной мощи империи. Военная сила империи находилась при Юстиниане в полном упадке, и он сам немало содействовал тому своим отношением к армии.

Состояние военного дела при Юстиниане является результатом предшествовавшего развития. Старая организация римской армии, как ее дал в свое время Август, переживала многообразные изменения, и армия времен Константина Великого имела уже совершенно иную и новую организацию. Ее деление на пограничную и действующую, проникновение варваров в ее состав, наследственность военного звания, все это содействовало тому, что военная сила государства превращалась в сословие военных людей. Это сословие не было замкнуто, так как существовал набор в виде обязательной для землевладельцев поставки рекрутов по требованию правительства по расчету количества земельных владений. Знаменательной эпохой в судьбах армии для восточной империи, было водворение готов в придунайских областях в конце IV века. Воинственный народ, живший в условиях своего племенного быта, водворился в империи как новое военное сословие в составе ее населения. Германские нравы оказали самое решительное воздействие на армию прежнего состава, и уже в начале V века институт букеллариев получил всеобщее распространение. При Феодосии Младшем продолжала еще существовать старая армия с ее делением на полки, из которых многие носили старые исторические имена, как свидетельствует об этом единственный в своем роде памятник, Notitia dignitatum utriusque imperii.[677] Процесс разложения армии шел быстро в последующее время, и явления столь различного порядка, как организованная армия и народ-воин, быстро сближались в своем существе и общем характере. Те армии, которые посылал Анастасий для борьбы с исаврами и на персидскую границу, состояли уже не из полков со старыми именами, а из дружин со своими вождями, и самая видная роль в военных действиях принадлежала готам. Командиры отдельных частей были подчинены главнокомандующему, но он нередко бывал бессилен заставить их подчиниться своим распоряжениям. Типичным представителем нового порядка в военных отношениях был Виталиан, сын Патрикиола, участвовавший в персидской войне вместе со своим отцом и впоследствии, на посту комита федератов в Скифии, создавший столько затруднений Анастасию в конце его правления.

При Анастасии еще поддерживалась личная связь императора с армией, как в виде донатива солдатам при вступлении на царство, τα Αὐγουστιακά, так и в повторениях его каждое пятилетие власти.[678] При Юстине вышел из обихода обычай донатива в пятилетия и пришел затем в полное забвение. Прокопий в своей «Тайной истории» резко порицает Юстиниана за это умаление прав римской армии;[679] но то обстоятельство, что отмена старого обычая не вызвала никакого протеста в среде армии, является само по себе свидетельством тех глубоких внутренних изменений в организации военной силы государства, которые окончательно определились ко времени Юстиниана. Вознесенный над миром наместник Христа на земле считал армию лишь орудием своих велений для достижения практических целей. Старое право армии давать императора римскому миру на Военном поле, как было при Валенте и Феодосии Старшем, потеряло свою силу и значение вместе с перенесением этой церемонии на ипподром, где наряду с военными людьми было и народное представительство в своеобразной организации димов. Право армии превращалось в простую видимость, когда та же церемония происходила внутри дворца, как принял царский венец Юстиниан. Ни один из императоров, начиная с Аркадия, не принимал самолично командования над армией, и это отдаление особы государя от военного дела лишь возвышало ореол, окружавший императора, не делившего, как прежде, с армией ее бранных трудов.

Общим термином для людей военного звания оставалось старое слово miles, которое передавалось греческим στρατιώτης. Юстиниан в одном указе ранней даты (так как он вошел в Кодекс) писал так: milites autem appellamus eos, qui tam sub excelsis magistris militum tolerare noscuntur militiam, quam qui in undecim devotissimis scholis taxati sunt nec non eos, qui sub diversis optionibus foederatorum nomine sunt decorati.[680] Здесь даны три разряда военных людей: 1) солдаты, числящиеся в полках, состоявших под общим начальством магистров армии, которых было пять: два — in praesenti, т. е. придворные, и четыре — территориальные: Иллирика, Фракии, Востока и Армении, 2) люди, состоящие в 11 схолах, т. е. дворцовых полках, которые находились в ведомстве магистра оффиций,[681] и 3) федераты, состоявшие под начальством офицеров, называвшихся оптионами. Термин optio, оптион, имел исконную давность в армии и употреблялся некогда для обозначения помощника центуриона. Теперь это были офицеры, являвшиеся посредниками между правительством и массой федератов, состоявших на учете. В этом перечислении вовсе не упомянуты экскувиты, военный отряд, состоявший при особе императора, как его личная охрана.[682] Командир экскувитов, называвшийся comes excubitorum, являлся ближайшим военным человеком при особе государя и сопровождал его на всех выходах в непосредственной близости к его особе.[683] Опущение экскувитов объяснялось тем, что они составляли постоянный военный корпус определенного состава, и в этом была их противоположность тем трем разрядам военных людей, которые перечислил Юстиниан в своем определении. Солдаты, подведомственные магистрам армии, схоларии и федераты представляли собою не определенные в своем составе военные части, а лишь кадры. Они числились в списках, κατάλογοι, которые велись в центральных управлениях. Во времена Юстиниана мы уже не слышим имен полков, как было при Феодосии Младшем, а знаем лишь один общий термин для их обозначения: слово numerus, ὰριϑμός. Общим термином для командира полка уже давно служило слово трибун, tribunus. Полки имели свои стоянки в отдельных городах с давнего времени и срослись с ними. Они не выступали в поход во всем своем составе, в виде строевых частей, как было в прежние времена; теперь на войну шли отдельные люди по вызову или назначению, и их командир мог даже не участвовать в походе. Большинство солдат, штаб части, πρίορες τοῦ άριϑμοῦ, и сам командир оставались на месте. Новелла 542 года, по вопросу о вступлении во второй брак вдовы, содержит очень ясные указания на эту сторону дела. Оставшаяся на месте жительства солдата, вызванного на войну, его жена пользуется от казны содержанием за все время отсутствия мужа, сколько бы лет ни продолжалось его отсутствие. Если жена получала известие о смерти мужа на войне, она должна обращаться для проверки этого сведения к трибуну, если он налицо, а за его отсутствием — в штаб полка и к писарям (priores et chartularii). В случае официального подтверждения известия, вдова пользуется в течение целого года правом на содержание и только после истечения года, а никак не раньше, получает право вступить в новый брак.[684]

Один указ Юстиниана от первых годов его единоличного правления дает свидетельство, что солдаты имели земельное имущество на месте своего жительства и пользовались своим привилегированным положением, чтобы обогащаться арендой чужой собственности (ad conductiones alienarum rerum prosilire) и позволяли себе притеснения соседей и тех, кто попадал в зависимость от них (contra vicinos et forsitan adversus ipsos miseros colonos, quos procurandos susceperunt). Юстиниан воспретил на будущее время военным людям промысел аренд под угрозой исключения из военного звания с лишением права вновь вернуть себе приобретенный на службе чин в своей части. Чтобы сделать эту угрозу еще сильнее, император ограничивает собственное право помилования провинившегося воина и запрещает правителю провинции, от которого данный воин зависит по месту своего жительства (vel permissu iudicis, sub quo tolerandam sortiti sunt militiam), возвращать виновных в прежнее их звание.[685] В 535 году к Юстиниану поступили жалобы из Мезии на то, что кредиторы захватывают за долги, сделанные в неурожайный год, землю должников, и разоренные земледельцы (coloni) покидают свои участки и гибнут. Законодатель заступается за пострадавших и разрешает, как максимум процентов за долг, одну восьмую, т. е. 12%. Указ был дан на имя презида провинции, но дословно воспроизведен также на имя префекта претория Иллирика с приказанием внушить солдатам, что за самовольное отнятие земли за долг они будут подвергаться исключению из военного звания.[686]

В прежнее время существовало резкое различие между солдатами действующей армии (comitatensis и palatini), и пограничниками (limitanei). Первые — стояли на зимовках в городах, вторые — сидели на земле, предоставленной им от государства в собственность с обязательством наследственной службы на месте. Эти земли находились под особой охраной закона, и на захват их частными лицами не простиралось право давности. Теперь эта грань стирается. Все солдаты имеют свои земельные имущества на месте своего жительства и принадлежат, таким образом, к классу possessores. Один случай из истории войны в Италии иллюстрирует эту связь солдата с землей. — Солдаты из Иллирика, прослужившие несколько лет в Италии, куда их увел магистр армии Виталий, были поставлены гарнизоном в Бононии, которую захватил от готов Велизарий в 545 году. До них дошла весть о нашествии гуннов в места их жительства, и они немедленно ушли на родину, бросив на произвол судьбы Бононию, чтобы защищать свои семейства и имущество.[687] Таким образом, состав отдельных полков, числившийся в списках, которые вела канцелярия магистра армии, представлял собою не военную часть, готовую по приказу выступить со своим начальником на войну в боевом снаряжении, а людей военного звания, которые составляли часть землевладельческого населения данной городской общины. Превращение армии из прежнего ее боевого состава в класс военных людей совершалось под воздействием водворившихся в империи федератов.

Прошло то время, когда федераты составляли инородное тело в недрах империи, как было еще во время соперничества за милости двора и сан магистра армии между двумя Теодорихами из рода Амалов. Оставшиеся в империи после выхода Теодориха в Италию готы и другие обжившиеся на местах своего поселения варвары не подлежали никаким налогам и повинностям, кроме военной службы, и представляли в своем целом военное сословие. Так как главную массу в составе этого населения составляли готы, исповедовавшие арианство, то им предоставлено было изъятие от действия запретительных законов против еретиков.[688] Федераты состояли на учете в списках военного ведомства и имели общего начальника, который носил название комита федератов. В 548 году это звание было предоставлено армянину Артабану в воздаяние его заслуг в подавлении «тирании» Гонтарида в Африке.[689] В 562 году эту должность занимал Евсевий.[690] В места жительства федератов назначались офицеры, имевшие звание оптиона, optio, ὀπτίων, которые заведовали выдачей жалованья. Жены федератов, в случае получения известия о смерти мужа на войне, должны были обращаться за проверкой к оптионам и пользовались теми же правами, как и жены солдат.[691] По своему этническому составу федераты представляли смешанное население. То были готы, гунны, аланы и другие племена, в разное время переходившие отдельными группами в империю и селившиеся на римской земле, но преобладающим элементом были готы. В наибольшей массе федераты жили в областях Фракийского диоцеза. Этим объясняется тот торжественный тон, с которым Юстиниан в своем указе о новом титуле правителя Фракии говорит о силе и мощи фракийского населения.[692] В военном отношении федераты представляли гораздо более надежный элемент, чем военное сословие туземцев. Старые традиции поддерживали военный дух в этой массе. Среди них появлялись люди, чувствовавшие призвание к военному делу. Они собирали вокруг себя свою дружину и содержали ее на свой счет. Отношения между вождем и его дружиной основывались на присяге; но эту последнюю дружинники приносили не только на имя вождя, вокруг которого группировались и в военные способности которого верили, но также и императора, как верховного начальника военной силы империи.[693] Для обозначения дружины применялся термин οικία, дом. Заведовавший содержанием дружины назывался в прежнее время доместиком, а позднее — оптионом, όπτίων, как и правительственные агенты, заведовавшие выдачей жалованья федератам.[694] Самым видным специалистом военного дела при Юстиниане был Велизарий. В свои молодые годы он состоял оруженосцем Юстиниана, когда тот занимал пост магистра армии после убийства Виталиана. Он имел уже дружину, когда Юстиниан послал его на Восток вместе с Ситтой. В 529 году Велизарий был назначен магистром армии Востока. В пору своей славы Велизарий содержал до 7 тысяч дружинников из всех воинственных племен империи: готов, вандалов, исавров, мавров, гуннов из разных улусов.[695] Представляя значительную военную силу, дружина только во время похода была в сборе. Часть дружинников находилась постоянно на личной охране вождя, остальные распределялись в отдельных отрядах по разным местам. Много дружинников растерял Велизарий в Италии. После неудачного похода в персидские пределы в 541 году, его дружина (δορυϕόροι καί ύπασπισταί) зимовала в Киликии.[696] Когда Велизарий по подозрению в измене был отозван в столицу в 542 году, его дружина осталась на месте военных действий, а во время постигшей его опалы она была распределена между разными высокими сановниками и придворными евнухами.[697] Отправляясь в Италию в 544 году, Велизарий мог взять с собой лишь немногих своих людей, большинство оставалось на Востоке, где продолжалось военное положение. Так как Юстиниан не предоставил ему ни армии, ни денег, то он отправился во Фракию и набирал там себе войско. Многие из поступавших под его знамя были недостаточно обучены ратному делу, и Велизарий по пути в Равенну сделал остановку в Истрии, чтобы дать военную выправку своим людям.[698]

Такими же вождями дружин были Бесс, начавший свою боевую службу в персидской войне Анастасия, Буза, Куца, сын Виталиана, рано погибший, Деменциол, Иоанн, племянник Виталиана, Иоанн Фага, Мартин, Киприан и многие другие, названные по именам у Прокопия в описании войн Юстиниана. При такой организации военного дела в государстве император не мог иметь личной связи с армией, но он должен был, в видах личной безопасности, иметь связь со специалистами военного дела. В частности, относительно Велизария Прокопий сообщает, что он был связан с Юстинианом клятвой не покушаться на царский венец, пока будет жив Юстиниан.[699] Велизарий сдержал свою клятву, но Юстиниан не раз подозревал его в злых умыслах.

Так военное дело обращалось в специальную профессию и промысел. Одновременно с этими глубокими и коренными изменениями в организации военной силы в отношении ее состава и характера произошли изменения в военном строе и тактике. Мощное воздействие в этом отношении оказали гунны, пехота и пеший строй потеряли свое старое значение, и первенство на поле битвы получил конный стрелок. Все дружины федератов состояли из наездников, и главным оружием стал лук. Искусство стрельбы было доведено до высокой степени совершенства, и обучение воина состояло прежде всего в приобретении этого искусства. Прокопий, сделавший не одну кампанию с Велизарием, в общих размышлениях в начале своего первого сочинения, т. е. в первой главе первой книги «Войны с персами», останавливается на глубоком различии тактики боя в настоящем по сравнению с прошлым. Воин должен быть наездником и прежде всего уметь стрелять на всех аллюрах и во все стороны. При стрельбе он натягивает тетиву до самого правого уха. Его доспехи составляют панцирь и поножи, закрывающие ногу до колена. Так как в правой руке у него лук, а левой он достает стрелы из колчана и натягивает тетиву, то он не может закрываться щитом; щит его без ручки укреплен на доспехах и закрывает часть его лица и шею. На правом боку у него колчан, на левом меч, и лишь у некоторых есть еще копье.[700] Таков этот царь боевого момента. Он ведет и решает бой. Пехота имеет служебное значение и в бою является лишь прикрытием для кавалерии. Пехотинец — тоже прежде всего стрелок. По возможности он также превращается в кавалериста, как это случилось у Велизария в Риме, когда его пехота раздобыла себе коней у готов.[701]

Кроме двух указанных составных частей боевой армии, федератов и людей, числившихся в полках, была с давних времен и третья, приобретавшая при Юстиниане все большую важность и значение. То были ополчения, являвшиеся на службу императору из среды варварских племен, не состоявших в подчинении императору и живших за пределами империи. Они назывались союзниками, σύμμαχοι, и приглашались за деньги путем дипломатических сношений с главой племени. Таковы были прежде всего гунны, являвшиеся со своими племенными начальниками в составе боевых дружин. В большом числе гунны участвовали во всех войнах времени Юстиниана, в Лазике, на восточной границе, в Африке и в Италии. Такие же дружины вербовались из славян, гепидов, а также и эрулов. Хотя эрулы были приняты в империю на правах федератов в конце правления Анастасия, но в отношении к ним действовали иные условия, и приглашение их к участию в походе совершалось в форме посольства от императора к их царям и вождям. Помощь лангобардов в походе Нарзеса имела вид услуги союзного с империей государства; но и лангобарды также служили империи в виде дружин, как помянул об этом Агафий в описании битвы с Нахораганом в Лазике под стенами города Фазида. Варваризация действующих армий усиливалась в течение правления Юстиниана, как легко то признать из сравнения состава армии Велизария в его походе против вандалов с подробным перечислением сил и вождей той армии, которую повел с собою в Италию Нарзес против Тотилы в 552 году.

Такой состав армий, который посылал Юстиниан для покорения Африки и Италии, делает понятным и те ужасные военные нравы, о которых Прокопий сохранил столько свидетельств. Делом величайшего искусства было держать такую армию в повиновении. Люди шли на войну в надежде на добычу и наживу. Эта надежда одушевляла не только простых воинов, но также и вождей. Велизарий составил себе колоссальное состояние; его огромное богатство вызывало немало зложелательных толков, а также и подозрительность императора. Прокопий знал, что немалая часть сокровищ Гелимера и Витигеса осталась в руках Велизария.[702] В пору его первой опалы Феодора конфисковала у него 30 кентенариев золота.[703] Нуждаясь в деньгах во время своего второго пребывания в Италии, Велизарий проявлял, по словам Прокопия, страшное корыстолюбие и грабил все, что мог, в Сицилии и Равенне.[704] Требование, предъявленное Велизарием не вовремя Иродиану, верному некогда сподвижнику, о возвращении большого долга повело к тому, что Иродиан сдал Тотиле Сполетий и перешел к нему на службу.[705] В общей характеристике поведения всех вождей в Италии Прокопий ставит им в упрек заботу о собственном обогащении.

Каковы были вожди, таковы были и солдаты. После каждой победы все рассыпались на грабеж, и Велизарий не раз переживал большие тревоги в опасении того, что неприятель, оправившись в беспрепятственном бегстве, соберет свои силы и вырвет у него победу. Вступая в города мирного и дружественного населения, солдаты позволяли себе всякие бесчинства, грабеж и насилие. Чтобы не рисковать успехом своей кампании в Африку, Велизарий задержал свою армию перед открытыми воротами Карфагена и всякими мерами воздействия старался предупредить возможность грабежа и внушить правила дисциплины. Лагерь противника, если он обещал наживу, приходилось предоставлять на разграбление солдатам. Так поступал Велизарий, ему следовал и Герман в борьбе со Стотцой.

Солдаты армии, сокрушившей вандальское царство, переженившись на вдовах вандалов, пришли к естественной для них мысли устроиться в Африке на правах владения страной и ее богатством, и соединились с вандалами, которых они недавно побеждали на поле битвы. Как Теодорих, сын Теодемира, не мирился в свое время с мыслью остаться генералом императора и желал быть сам царем и повелителем римлян, так и Стотца со своими дезертирами и примкнувшими к ним вандалами надеялся стать властителем Африки. Ему это не удалось. Но Гонтарид осуществил эту мечту, правда, лишь на краткое время, пока зависть и свои дальновидные расчеты армянина Артабана не положили конца его «тирании».

Таковы были те армии, при посредстве которых Юстиниан совершал свои великие предприятия. Процесс, который так бесповоротно изменил состав и характер военной силы империи, продолжался помимо всяких предначертаний императора. Достигая непосредственного результата в своих завоевательных замыслах по отношению к западу, Юстиниан, как и его современники, не понимал той опасности, какую создавала для государства замена организованной военной силы дружинами специалистов военного дела и варварскими ополчениями, и проявлял в отношении армии старого состава большое пренебрежение. Закончив в 532 году войну с Персией и откупившись от Хосрова деньгами, Юстиниан ревностно заботился о сооружении крепостей на Востоке и их усилении, но жалованья солдатам он не выплачивал. Такое небрежение о военных людях, состоявших на службе, не могло не отразиться на настроении солдат. Велизарий, занимавший пост магистра армии Востока, совершал в этом звании походы в Африку и Италию, а военная сила на Востоке таяла в своем составе от небрежения императора. Когда Хосров вторгся в пределы империи в 540 году, города откупались от неприятеля, а гарнизон Берои, давно не получавший жалованья, перешел после гибели этого города на службу к персидскому царю и ушел с ним в Персию.[706] Буза, магистр армии в Армении, получил приказ заменить отсутствовавшего Велизария. Он явился на театр военных действий, но при слабости наличных сил не мог ничего предпринять. Только патриотическое воодушевление антиохийцев создало военную обстановку в этом городе, но дело окончилось гибелью столицы Востока.

Неисполнение правительством своих обязательств в отношении армии вызывало бегство из ее рядов, переход солдат на частную службу, искание других способов устроить свою жизнь и обеспечить свое существование. Свидетельство об этом дает эдикт Юстиниана от 542 года на имя префекта претория Феодота.[707] Угрожая тяжкими взысканиями правителям провинций за попустительство, император повелевает им всемерно заботиться о том, чтобы покинувшие свои полки солдаты и своих оптионов федераты были водворены на место своей службы, и, запрещая всем держать таких солдат в своих домах или имениях (κτήσεσι), приказывает уклоняющимся от военной службы вернуться назад в 30-дневный срок в свои части.[708] Нельзя не усомниться в том, что этот эдикт возымел свое действие и бегство из армии прекратилось.

Задержка в уплате жалованья практиковалась не только в местностях, состоявших на мирном положении, но также и в отношении к войскам, находившимся на театре военных действий. В Африке только приезд Германа, явившегося с большими денежными средствами, поправил положение армии, и щедрая уплата запоздавшего жалованья вернула многих дезертиров под знамена императора.[709] Точно так же в Италии, после отъезда Велизария с Витигесом в Константинополь, император вовсе не заботился об оставшейся там армии, полагая, что местные доходы обеспечат ее содержание. Но между вождями и представителями финансового ведомства, вновь назначенными в Италию, вышли несогласия и раздоры, вожди и солдаты грабили население и подрывали тем то настроение, с которым оно встретило армию освободителей от власти готов. Не получая жалованья, солдаты еще при Ильдибаде стали переходить на службу к готам, а при Тотиле дезертирство еще более усилилось. Направляясь в Италию в 544 году, Велизарий рассчитывал на обаяние своего имени среди своих бывших соратников, служивших Тотиле. Но он явился без денег, не мог их добыть у Иродиана, и его люди остались под знаменами Тотилы.

Когда в 548 году гарнизон имперских войск в Риме, имея справедливые претензии к своему командиру Конону, убил его, солдаты отправили к императору посольство из среды римского клира с требованием, чтобы это убийство осталось безнаказанным и им было выслано давно задержанное жалованье, грозя в противном случае перейти на службу к Тотиле и сдать ему город. Император исполнил требование солдат, и убийцы Конона не понесли наказания.

В распоряжение Германа, когда ему была поручена война в Италии, были предоставлены большие средства не только на сформирование армии, но и на уплату давно задержанного жалованья солдатам, служившим в Италии. На отпуске больших средств на ту же статью смог настоять, по словам Прокопия, и Нарзес, когда он взял на себя войну с Тотилой.

Воины, числившиеся на учете в отдельных полках, терпели и другие обиды от небрежения императора и недобросовестности своего начальства. Жалованье должно было повышаться в размерах с выслугой лет, и выслужившие свой срок солдаты имели право на единовременное вознаграждение. Об этих давних привилегиях говорят нам указы времен Константина, сохранившиеся в Феодосиевом кодексе. Прокопий свидетельствует, что эти права действовали и во время Юстиниана. Но те чиновники, которые ведали выдачей оклада, его повышением и привилегиями за выслугу срока, не переводили людей на высший оклад, не замещали вакансий, происходивших от естественных причин и бегства со службы, не вознаграждали ветеранов и хлопотали только о сокращении расходов и собственной наживе.[710] Прокопий прибавляет, что Юстиниан вовсе не ценил «греков» в качестве солдат, считая их вообще непригодными для военного дела. Специальные агенты из корпуса экскувитов разъезжали по всем концам империи для проверки пригодности солдат к службе, отнимали военные дипломы и лишали военного звания состарившихся людей. Многие обращались в нищих, выпрашивавших себе пропитание из милости, другие откупались от исключения из военного звания.[711] Пограничные солдаты (milites limitanei), которых в прежние времена было много на восточной границе, перестали получать жалованье после заключения мира с Персией, а впоследствии (еще до 550 г.) Юстиниан лишил их военного звания.[712]

Последствием такого отношения Юстиниана к армии было значительное сокращение военных кадров. Продолжатель Прокопия, Агафий, в общих соображениях, на которые его вызвало сделанное им описание набега на столицу Забергана, ставит в вину Юстиниану колоссальное сокращение военных сил империи и приводит цифры. По его словам, армия в тех пределах, какие имела империя в конце правления Юстиниана, должна была иметь численность в 645 тысяч человек, а на деле в это время она не превышала 150 и была рассеяна на огромном пространстве всех границ государства.[713] Мы не можем отнестись с полным доверием к цифрам Агафия. Что касается первой, то она могла быть вычислена по какому-нибудь памятнику вроде не раз упомянутой Notitia dignitatum utriusque imperii. Вторая цифра, по общему тону Агафия, не представляется точным свидетельством, восходящим к какому-нибудь официальному источнику, а лишь обобщением сведений, какие понаслышке и общим соображениям имел автор. Принимая обе цифры лишь как приблизительные, мы имеем однако основания признать справедливым упрек Юстиниану за сокращение военной силы государства. Преемник Юстиниана в своем указе о податных льготах населению засвидетельствовал о полном расстройстве военных сил империи,[714] и печальная судьба Италии в первые годы правления Юстина доказала справедливость этого свидетельства.

В дополнение к изложенному о судьбах военных сил при Юстиниане остается отметить сохраненные преданием того времени свидетельства о том разряде гвардии, который носил название схол. Вытесненные с первого места при особе государя экскувитами, схолы остались в своем старом значении гвардии императора и имели свою особую стоянку в передней части здания дворца за тем входом в него, который носил имя Халки. При Феодосии Младшем число схол было семь, по 500 человек в каждой, и, таким образом, общее число схолариев представляло корпус в 3500 человек. По словам Прокопия, в схолах служили некогда преимущественно знатные армяне. При Зеноне допускались туда все без разбора, а позднее даже рабы (?) покупали зачисление в схолы за деньги.[715] Юстиниан во время правления Юстина принимал на службу в схолы всех желающих за большие деньги и организовал целый корпус сверхкомплектных схолариев, ὑπεράριϑμοι. Так составились новые четыре схолы в дополнение к старым семи, и в упомянутом выше указе Юстиниана общее число схол оказывается 11.[716] Схолы находились в ведении магистра оффиций, и в указе на имя Тациана, занимавшего эту должность в начале 530-х годов, зачисление в схоларии поставлено как личное дело императора.[717] В схолы может поступать только тот, кто получил на то личное разрешение императора. Магистр оффиций должен каждые четыре месяца представлять список схолариев в ведомство о производстве в чины (scrinium laterculi).[718] Служба в схолах была, очевидно, весьма почетным положением, и сюда поступали весьма состоятельные люди. Это можно заключить из того, что Юстиниан грозит штрафом в 20 фунтов золота тем лицам, которые добьются зачисления в схолы без личного императорского рескрипта. Состояние при дворе, участие в придворных торжествах и приемах, блестящая форма и другие преимущества привлекали на службу в схолах людей разного общественного положения. Водворенная Юстинианом система замещения вакансий коренным образом изменила состав схол и превратила их из отборного войска, каким они были когда-то, в парадную обстановку дворца. От назначения в поход схоларии откупались тем, что представляли свой оклад императору и служили без жалованья.[719] Пользуясь в интересах личной наживы отсутствием военного духа в этих парадных войсках, Петр, занимавший пост магистра оффиций, наживался, по словам Прокопия, за счет их жалованья.[720] Но очевидно, не все схоларии уклонялись от деятельной военной службы, так как в помянутом уже указе 542 года о вторых браках солдатских жен Юстиниан определенно ставит три категории военных людей, солдат, состоящих в заведовании магистров армии, федератов и схолариев.

Командирами схол нередко бывали германские герцоги и принцы. Таков был эрул Свартуя, которого Юстиниан посылал на царство над его соплеменниками и впоследствии сделал магистром армии; таковы были, далее, Амалафред, племянник Теодориха остготского, прибывший с Велизарием из Равенны в 540 году, а также родственник царя лангобардов Вахона, отстраненный от наследования Авдуином, по имени Ильдигискл, который, прослужив несколько лет в Византии, бежал со своими людьми за Дунай и нашел приют у славян.[721]

Во время набега Забергана в 559 году ничтожество схолариев в смысле военной силы сказалось самым оскорбительным для их чести образом. Хотя этот корпус, усиленный ополчением обоих димов, имел достаточную численность, чтобы справиться с ордой Забергана, но их выступление окончилось полным поражением, и только состарившийся в бездействии Велизарий сумел внушить некоторый страх варварам, а деньги сделали остальное.

[665] Nov. 134, с. 2.

[666] Она существовала, и почтовое сообщение на ней действовало уже при Феодосии II, как видно из предложения Несторию ехать в Антиохию морем или сухим путем. См. т. I. — Mansi, 3, 798—799.

[667] Theoph. 234, 15.

[668] Procop. h. а. 30, 1.

[669] Johan. Lyd. De mag. 3, 61.

[670] Procop. h. a. 26, 26—30. — В прагматической санкции (Pro petitione Vigilii) Юстиниан сохранил оклады медикам, учителям грамматики, риторики и права в Риме, как они существовали при Теодорихе, с. 22.

[671] См. т. I.

[672] Nov. 105.

[673] Procop. b. g. 3, 31, 10; 32, 38. — Ср. Bury, The imperial administrative system in the ninth century. London. 1911, 25—26.

[674] Nov. 47.

[675] Νου. 148, praef.

[676] Procop. h. а. 8, 9—11; 13, 21—22; 14, 7—10; 19, 11—12.

[677] См. т. 1.

[678] Marc. Com. s. а. 496. (Chr. min. II 94). Augastatico suo dudum Anastasius militibus praestito donativum quoque hoc fratre (Paulo) consule tulit. Zacharias, 7, 8, p. 124, 12, где помянуто о выдаче донатива по окончании третьего пятилетия (511 г.).

[679] Procop. h. а. 24, 27—29. Haury в своих Procopiana доказал, что 32 года правления Юстиниана, о которых Прокопий ведет речь в своей «Тайной истории», обнимают все правление Юстина.

[680] Cod. Just. 4, 65, 35, 1.

[681] С семи до одиннадцати число схол увеличил Юстиниан еще в правление Юстина, о чем будет речь дальше.

[682] στρατιῶται oἰ τήν έν Παλατίω ϕρουράν έ'χοντες — Procop. h. a. 14, 13.

[683] См. т. 1.

[684] Νου. Just. 117, с. 11.

[685] Cod. Just. 4, 65, 35, 1.

[686] Νου. Just. 33.

[687] См. выше, стр. 142.

[688] Cod. Just, 1, 5, 12, 17 (от 527 г.).

[689] Procop. b. g. 3, 31, 10. Одновременно с тем Артабан был назначен командиром полков, находившихся в Константинополе, и возведен в ранг консула. Прокопий называет его ἄρχων τῶν ϕοιδεράτων.

[690] Malala, 493, 14.

[691] Νου. Just. 117, с. 11.

[692] Nου. Just. 26, praefacio... Si quis Thracum nominaverit regionem, mox simul aggreditur menti et quaedam fortitudo et militaris multitudinis atque bellorum pugnaeque cogitatio.

[693] Procop. b. v. 2, 8, 16. ‘Όν τοινυν είϊΗσμενον άπασι Ρωμαιοις έκ παλαιού μηδένα δορυφόρον των τίνος 'αρχόντων καδίστασθαι, ην μή δεινοτάτους πρότερον δρκους παρεχόμενος τα πιστά δοίη της ές αυτόν τε καί τον βασιλέα 'Ρωμαίων ευνοίας.

[694] Procop. b. p. 4, 17. ος έπεμελεΓτο της περ'ι την οικίαν δαπάνης, όπτίωνα τούτον καλούσι 'Ρωμαίοι.

[695] Procop. b. g. 3, 1, 10.

[696] Id. h. a. 3, 5.

[697] Id. h. a. 4, 13.

[698] См. выше, стр. 142.

[699] Procop. b. g. 2, 29, 30.

[700] Id. b. р. 1, 1, 12—15.

[701] Id. b. g. 1, 28, 21.

[702] Procop. h. а. 4, 33—36.

[703] Ib. 4, 31.

[704] Ib. 5, 4—5.

[705] Id. b. g. 3, 12, 13—16; h. a. 5, 5—6.

[706] См. выше стр. 120.

[707] Nov. 116.

[708] ib. ...quoniam aliqui... milites et foederatos ...praesumunt subtrahere et in privatas suas occupare utilitates.

[709] См. выше стр. 133. — Но и в бытность Германа в Африке бывали затруднения — b. v. 2, 18, 9 — эпизод во время подавления бунта Максимина.

[710] Procop. h. а. 24, 1—6; 30—33. Прокопий дает этим чинам имя логофетов, т. е. перевод латинского rationalis, и приписывает их введение Юстиниану. Это неверно. См. замечания г. Панченко в его исследовании о «Тайной истории» Прокопия, Виз. Врем. III (1896) стр. 467 и сл.

[711] Ib. 24, 7—8.

[712] Ib. 24, 12—14.

[713] Agath. 5, 13. — Ср. Johan. Antioch, frg. 218, где даны те же цифры. Очевидно, это заимствование из Агафия.

[714] Nov. 148, praef. — rem militarem rerum necessariarum penuria iam dilapsam, ita ut respublica barbarorum invasionibus inruptionibusque infinitis labefactaretur... quoad eius facere potuimus, idonea emendatione dignamur.

[715] Procop. h. а. 24, 17.

[716] Cod. Just. 1, 31, 5. — Прокопий, — h. а. 24, 19, — утверждает, будто Юстиниан, став императором, сразу уничтожил всех сверхкомплектных; но это стоит в противоречии со свидетельством Кодекса (см. след. прим.).

[717] Ib. 4. 65, 35.

[718] Эта срочная подача заявлений по всему вероятию стоит в связи с тем обстоятельством, что римские солдаты в старое время получали денежное жалованье три раза в год.

[719] Procop. h. а. 24, 21.

[720] Ib. 24, 22—23.

[721] Этот интересный эпизод рассказан у Прокопия — b. g. 4, 27, 1—18. Бегство Ильдигискла стоило жизни заслуженным вождям Аратию, Рекифангу, Леониану и Аримуфу, на которых он напал на своем пути в Иллирик.