История Византии. Том 2. 518-602 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПАТРИАРХ ЕВТИХИЙ. ЭДИКТ ТИВЕРИЯ О ЕРЕТИКАХ. ДЕЛО О ЯЗЫЧНИКАХ. БОРЬБА В НЕДРАХ МОНОФИЗИТСКОЙ ЦЕРКВИ. ЦАРЬ МУНДАР. СМЕРТЬ ЕВТИХИЯ. СМЕРТЬ ТИВЕРИЯ

Призванный к власти в ту пору, когда империю постигли тяжкие удары со стороны Хосрова, Тиверий считал заботу о войне своей первой обязанностью и отдавал ей все свои силы. Не желая втягиваться в религиозные споры, столь тяжко отражавшиеся на общественной и государственной жизни того времени, он относился с большим неодобрением к преследованиям монофизитов, которые начал патриарх Иоанн при Юстине, и, став кесарем, настойчиво советовал патриарху не брать на себя роли Диоклетиана и не преследовать христиан, каковыми считал монофизитов и сам патриарх.[957] 31 августа 576 года скончался после тяжкой болезни патриарх Иоанн, и на константинопольскую кафедру решено было возвратить Евтихия, занимавшего ее в течение 12 лет при Юстиниане до насильственного смещения 12 апреля 565 года. Строгий монах и аскет, Евтихий провел годы изгнания в своем монастыре в городе Амасии. Его репутация, как человека святой жизни, выросла за время его изгнания. В столице он был встречен с большим торжеством и через два месяца по смерти Иоанна вновь занял кафедру (октябрь 577 года).[958] Так как он был низложен, а патриаршество Иоанна считалось законным, то возникал канонический вопрос, может ли он вновь занять кафедру без соборного осуждения почившего патриарха. Заявление в этом смысле было сделано апокрисиарием римского паны при константинопольском дворе, но его не уважили, и Евтихий вступил в отправление полномочий своего сана. В отношении к своему предшественнику он ограничился тем, что приказал уничтожить все его портреты, как тот уничтожал изображения монофизитских епископов; все родственники Иоанна, занимавшие разные посты по церковному управлению, были удалены в отставку.[959] За время своего изгнания Евтихий продолжал свою литературную деятельность и, водворившись опять на кафедре, стал рассылать представителям знати свои творения, написанные на тему о двух естествах во Христе. По свидетельству современного монофизитского автора, писания Евтихия не встречали сочувствия, а напротив, вызывали протест даже в среде епископов его собственной партии, и старый патриарх получал предостережения в том смысле, что его писания могут вызвать новое волнение в церкви и усилить раздор.[960]

Приближенные к патриарху люди, извлекавшие выгоды от преследования монофизитов, побуждали его продолжать применение тех мер, которые допускал Иоанн. Но Тиверий, к которому обратился по этому делу Евтихий, отвечал ему так же, как и его предшественнику, что с него довольно войны с персами, чтобы не желать другой, внутренней, и предложил патриарху ограничиться мерами убеждения, если он вообще намерен поднимать спор с монофизитами. Дух времени был сильнее доброй воли государя, и самый путь убеждения имел особый характер. Так, в начале 578 года, в одно воскресенье, когда монофизиты собрались на богослужение в свой храм, находившийся во дворце Марины, в церковь ворвалась толпа, все разграбила, издевалась над портретами Севера и Феодосия и отвела тех, кого удалось захватить, в заточение, где уже сидели их, единомышленники. Патриарх вызывал их в епископию, вел с ними беседы в течение долгого времени и, ничего не добившись, отпустил.[961] В мае месяце того же года прибыли в Константинополь, по распоряжению правительства, представители монашества из Александрии. Распоряжение было сделано по настоянию покойного патриарха Иоанна. Евтихий принял их очень немилостиво и потребовал, чтобы они иступили в церковное общение с синодальной церковью. Они отказались и были заточены. Их не раз вызывали для увещания, но они соглашались вступить в собеседование только при участии императора и синклита. Пока монахи сидели в заточении, скончался их архимандрит, и его смерть еще более затруднила дело. Они были отпущены только в 580 году по ходатайству царя Мундара.[962]

Перед самым праздником Рождества Христова 578 года попал в заточение вместе с другими членами своей церкви Иоанн Эфесский, многократно подвергавшийся этой мере внушения. Он провел вместе со своими клириками праздник Рождества Христова в доме предварительного заключения (cancelli). После 1 января их перевели в тюрьму, откуда водили в течение 18 дней на увещание. Наконец он был отпущен и должен был покинуть столицу. Хотя он страдал подагрой, но у него отняли его осла, чем сделали еще более бедственным его положение. Потерпевший приписывает эту обиду лично патриарху.[963] Скоро, однако, Иоанн был опять в столице и вел сношения с Мундаром. По-видимому, насилия над монофизитами и ограбление их церквей в столице были скорее делом народной ярости, чем результатом распоряжений правительства. Пример столицы вызывал подражание в провинциях.

Хотя Тиверий был против всяких преследований за веру, но ему пришлось с самого же начала правления подчиниться духу времени и издать эдикт о преследовании еретиков разных наименований, не только ариан, которые были представлены готским элементом, но и других старых, над которыми давно было изречено запрещение. Поводом послужило следующее обстоятельство. — Формируя войска для отправки на Восток, он вызывал в столицу много готов и других варваров, исповедовавших арианство. Вместе с воинами являлись и их семейства, и жены солдат просили императора предоставить церковь для отправления культа по арианскому исповеданию. Среди фанатического населения столицы пошли слухи, что Тиверий втайне разделяет арианские заблуждения. Когда после венчания на царство Тиверий совершал свой выезд в храм св. Софии, церковные сторожа, находившиеся в толпе, из которой неслись по обычаю восторженные клики в честь нового императора, кричали ему: «Да будут извергнуты кости ариан! Да извергнутся кости еретиков и язычников! Да будет прославлена христианская вера!» Тиверий слышал эти крики и был очень недоволен и огорчен ими. Он приказал арестовать виновных и в объяснениях с ними заявлял о своем православии. Оставив их без наказания, он, однако, не решился предоставить храм для арианского культа в столице. Не ограничившись этим, он издал указ об аресте и заключении в тюрьму повинных в ереси ариан, манихеев, самобратиан. Этот указ был выставлен во всеобщее сведение в разных местах столицы. Начались аресты, многие откупались от заточения, преследования простерлись и на монофизитов.[964]

Весною 580 года в Константинополе разыгрались большие волнения на почве возбуждения народной ярости против язычников. — От христианского населения города Гелиополя (Бельбек) пришли жалобы на вызывающее поведение местных язычников. Тиверий направил туда некоего Феофила, который еще при Юстине был послан в Палестину для подавления беспорядков, вызванных самаритянами и иудеями. Он действовал жестоко и многих предавал казни. Получив приказание разобрать жалобы христиан в Гелиополе, Феофил отправился туда, арестовал много язычников, произвел строгое следствие и многих предал жестокой казни распятия. Показания попавших под следствие указали Феофилу на принадлежность к язычеству некоего Руфина, который состоял нотарием префекта претория Востока. Феофил послал позвать его на следствие; но оказалось, что он уехал в Эдессу к заместителю префекта, Анатолию.[965] Феофил отправился сам в Эдессу и по прибытии туда получил известие, что у Руфина собрались язычники и совершали там жертву Зевсу. Стража окружила дом. Ее увидали и все разбежались. Остался один Руфин, который, видя себя в безвыходном положении, лишил себя жизни жертвенным ножом. Аресты лиц по подозрению в приверженности к язычеству дали Феофилу доказательство участия в этом деле Анатолия. То был человек простого происхождения, из класса ремесленников, который сумел подняться до высокого служебного ранга и занимал видное положение при комите Востока. Чтобы придать себе больше значения, он поддерживал живое общение с патриархом Григорием и пользовался его расположением. Феофил арестовал его и заставил дать поручительство в том, что он явится на суд в Антиохию. Арестованный нотарий Анатолия показал под пыткой, будто Анатолий совершил однажды ночью в Дафне, предместье Антиохии, заклание младенца. На обыске в доме Анатолия найдено было изображение Христа с приделанной к нему статуей Аполлона. На пытке, которой подвергли Анатолия, он признался во всем, в чем его обвиняли. Анатолия и всех привлеченных к суду по этому делу Феофил распорядился препроводить в столицу.

Когда это дело огласилось, в столице началось страшное возбуждение. Император распорядился назначить комиссию из членов синклита для суда над язычниками, а сам уехал в Евдом. Разбор дела затянулся, и судьи склонялись к тому, чтобы применить к обвиняемым низшую меру наказания, ссылку, а не смертную казнь. Слухи о снисходительности суда вызвали злые пересуды и раздражение в народе, которое разразилось бунтом. Огромная толпа собралась на главной улице Константинополя и с криками: «Да будут извержены кости судей», «Да будут извержены кости язычников», направилась в храм св. Софии. Весь город пришел в волнение, лавки в соседних кварталах закрылись, и все население приняло участие в демонстрации. Ворвавшись в церковь, толпа стала осыпать бранью патриарха, обвиняла его в потворстве язычеству и прикосновенности к нему, грозя ему за это смертью. Евтихий старался успокоить толпу. Патриарший дом был окружен со всех сторон. Раздавались возгласы, приглашавшие поджечь его; но близость храма удержала толпу, так как побоялись, что в огне окажется и св. София. Один член клира едва ушел от смертельной опасности. Оставив патриархию, толпа двинулась к дворцу Плацидии, где происходили заседания суда над язычниками; толпа обыскала все здание, нашла двух заключенных и, приняв их за язычников, решила подвергнуть их казни. То были женщина и мужчина. Их приволокли на берег моря, бросили в лодку, подожгли ее и пустили в море. В лодку и в огонь был брошен и палач, но он успел выпрыгнуть в море и спастись. Полюбовавшись зрелищем гибели в море несчастных жертв своей ярости, толпа двинулась к тюрьме, сломала ворота и выпустила всех заключенных с криками: «Язычников отпускают, так к чему же держать в заточении христиан!» Затем толпа направилась к преторию народного претора (никтепарха), сломала ворота дома предварительного заключения, выпустила всех заключенных, опустошила канцелярию, и, сделав свое дело, направилась к преторию префекта города. Он сумел воздействовать на толпу тем, что стал сам кричать: «Да будут извергнуты кости язычников! Да прославится вера христианская!», хвалил народ за его благочестивое настроение и объяснил, что дело о язычниках изъято из его ведения. Это воздействовало на толпу, и она оставила свои мысли поджечь преторий и звала префекта идти вместе к императору в Евдом.

Префект не успел облачиться в парадные одежды своего сана и пошел в толпу. Выбравшись из нее, он приказал подать себе лодку и поехал морем, чтобы предупредить императора. С грозными криками толпа окружила дворец. Император объявил через глашатаев свой приказ, в котором обещал немедленно вернуться в город, строго разобрать дело о язычниках и покарать их. Раздражение стихло, и толпа рассеялось. Этот взрыв народной ярости произошел 18 апреля 580 года.

Тиверий сделал распоряжение усилить городской гарнизон и вернулся в столицу. Префект Севериан был отставлен и на его место назначен Юлиан. Он получил приказание арестовать и наказать зачинщиков бунта. Так как в этом движении принимали участие иудеи, самаритяне и всякие еретики, то префект арестовал некоторых из них, производил допрос и, установив их виновность в бунте, подвергал смертной казни. Эти казни не вызывали никакого протеста в христианской и правоверной массе населения, а напротив, принимались как должное возмездие за вмешательство иудеев и еретиков в дела правоверных христиан. Когда черед дошел до христиан, то в отношении к ним префект был мягче и ограничивался сечением, — в особенности, если то были малолетки, которые также принимали участие в буйствах, — или же с позором возил виновных по городу на осле. Наконец префект счел нужным просить императора дать амнистию христианам за бунт, и Тиверий дал разрешение прекратить взыскание.

В то же время во дворце Плацидии начались заседания суда над язычниками. Виновность Анатолия была доказана и его приговорили к страшной казни: после пыток он был брошен на арену к диким зверям, которые его истерзали, а затем его распяли на кресте. Жестоким пыткам подвергнут был также близкий к Анатолию Феодор, у которого вырвали признание в разных демонских делах. Он скончался в тюрьме, но его труп все-таки был сожжен. Следствие и суд продолжались и после этих казней, и много людей потерпели разные мучения как в столице, так и в других местах.[966]

Дело о язычниках создало большие затруднения антиохийскому патриарху Григорию. Так как Анатолий пользовался его расположением, то нашлись ревнители православия, обвинившие патриарха в прикосновенности к этому делу. Подвижное антиохийское население возгорелось ненавистью к своему духовному главе, и на улицах раздавались крики: «В огонь его!» Григорий имел знакомства с влиятельными людьми при дворе и, располагая большими церковными средствами, отправился в столицу. По сообщению монофизитского писателя, он задарил членов синклита и родных патриарха, который был вначале против него, но не устоял пред его подношениями. Будучи принят при дворе и укрепив свои связи в столице, Григорий вернулся с почетом в Антиохию и, чтобы расположить к себе население, исхлопотал у императора пособие на постройку ипподрома. Рассказывали, что он сам привез из Константинополя мимов, чтобы веселить народ в дни игр. Ревнители христианского благочестия осуждали Григория и применяли к нему слова Евангелия: «Если соль обуяет, то чем осолится».[967]

Раскол в недрах монофизитской церкви продолжался и осложнялся в правление Тиверия. Новый трактат Иоанна Филопона расколол партию Конона, Евгения и Афанасия на два враждебных лагеря. Конон остался при первоначальной формулировке тритеизма, но значительная часть его приверженцев отделилась от него. Скоро явилась и третья секта, главой которой был Стефан. Она получила название агноитов (незнающих).

Среди сирийских монофизитов длился прежний раскол между паствой, оставшейся верной Якову Барадею, и теми, которые считали своим главой Павла и назывались павлитами. Видные члены столичной знати, Иоанн и Петр из дома Анастасия, во время своего пребывания на Востоке в 577 году приняли живое участие в этом деле и прилагали все старания примирить раздор между павлитами и яковитами. По всем городам, где им приходилось останавливаться, они делали собрания в интересах установления согласия. Сами они стояли за Павла. Все их усилия остались тщетными.[968] Обе партии искали поддержки в Египте и соглашения с частью тамошних разбившихся на два главных течения монофизитов, феодосиан и гайанитов. Одно время соглашение казалось достигнутым и обе эти церкви считали своим патриархом Петра-яковита, с 576 по 578 год. Но единство не удержалось, и в Александрии скоро явилось три патриарха, не считая патриарха мельхитов, Иоанна IV (с 569 по 579 год).[969] В июле 578 года во главе партии яковитов, т. е. феодосиан, в Александрии стал энергичный и предприимчивый Дамиан, деятельность которого внесла новое ожесточение в старую борьбу. Все эти патриархи, оспаривавшие друг у друга правую веру, имели общим центром борьбы Константинополь. Самым постоянным обитателем столицы был Иоанн Эфесский, стоявший между двумя сирийскими партиями, Якова Барадея и Павла. Он старался воздействовать умиротворяющим образом на обе стороны, с ним вели переписку и просили его посредства представители обеих, и он дал в своем сочинении скорбное сознание беспомощности в близком его сердцу деле единства церкви, осуществление которого стало теперь еще труднее, чем то было при Юстиниане.[970]

Раскол между сирийскими монофизитами отражался на арабах. Христианство было уже давно господствующей религией у тех племен, которые признавали над собой власть императора. Оно проникало также и в среду персидских арабов, имевших свой центр в Гире. Юстиниан со своим вселенским идеалом верховной власти императора, единого на земле главы христианского мира, захватывал в свой кругозор и персидских арабов, вступил в сношения с царем Аламундаром и своими дарами, которые посылал время от времени, завязывал тот узел, который в его мыслях должен был подчинить идее империи и эту часть племени. Но его преемник посмотрел иначе на дело и отказался от всяких сношений с персидскими арабами, что имело своим последствием усиление вражды между ними и римскими их соплеменниками.

Когда Яков Барадей осуществил свое тяжкое дело, отторжение Востока от столицы на почве религиозного раскола, христианские арабы оказались на его стороне, и царь Мундар твердо и решительно стал на сторону монофизитов. Раздор между яковитами и павлитами поставил его в затруднение, и он со своей стороны ревностно старался примирить враждующие партии. Его усилия были безуспешны, и он прибег к новому способу воздействия, перенеся свои старания в столицу, куда сходились все нити имперской политики. Пока был жив Юстин, который оттолкнул его от себя и даже поставил во враждебные отношения, Мундар держался в стороне и в течение нескольких лет вовсе не принимал участия в войне римлян с персами. Когда же Юстин скончался и на престоле сидел Тиверий, Мундар сам явился в столицу. 8 февраля 579 года он был принят с большой честью императором, который обласкал его милостивым вниманием и, с целью привлечь его к себе и иметь в нем опору в борьбе с персами, предоставил ему новые почести. Мундар, как и его отец Арефа, пользовался титулом патриция. Как царь арабов, он носил диадему. Тиверий предоставил ему равный с собою почет: возложил на него царский венец и предоставил это отличие двум его сыновьям, которых тот привез с собою в Константинополь.[971]

В своих заботах о восстановлении церковного единства на Востоке, Мундар вступил в сношения с представителями монофизитской церкви, проживавшими в Константинополе, и прежде всего Иоанном Эфесским. 2 марта произошло совещание между представителями павлитов и яковитов при участии Иоанна Эфесского. На совещание были привлечены также и представителе александрийской церкви, находившиеся в столице. Отправив вместе богослужение, члены совещания, по настоянию Мундара, пришли к соглашению, отказавшись от резких взаимных нападок, и приняли решение воздействовать на свои церкви в примирительном смысле. Собрание разошлось в радужных надеждах на возможность наступления лучших времен и «все славили Бога и славного Мундара».[972] Но за мудрыми и спокойными людьми, представлявшими свою партию, была толпа непримиримых фанатиков, веривших только в свою истину и добивавшихся торжества над противниками. К таким нетерпимым людям принадлежал Дамиан. Его посвящение, совершившееся в июле 578 года, было в противоречии с канонами, так как в ту пору обе партии, феодосиане и гайаниты, признавали своим патриархом Петра, посвященного в епископы в 576 году. Яков Барадей сначала не признавал Петра, обличал его и анафематствовал, но затем переменил свое отношение и вступил с ним в общение. Примирение Якова с Петром послужило к вящему соблазну и раздору в церкви. В 578 году Яков предпринял путешествие в Египет; но не доехав до Александрии, скончался и был погребен в монастыре Кассиана.[973]

В ту пору, когда в Константинополе шли совещания, дававшие надежду на умиротворение разорванной на партии монофизитской церкви, Дамиан вознамерился посвятить на антиохийскую кафедру нового патриарха вместо Павла, с которым враждовал раньше Яков и стоявшие за ним месопотамские монахи. Павел не был смещен соборным определением и хотя в эту пору он где-то скрывался, — по слухам, он находился в Исаврии, — но его приверженцы считали неправильным давать ему заместителя при жизни. Подкупив синкелла церкви Кассиана за 18 золотых монет, Дамиан и сопровождавшие его монахи готовились посвятить на антиохийскую кафедру некоего Севера. Все было готово, но кто-то из несочувствовавших этому нарушению канонов довел об этом до сведения православного патриарха Антиохии, Григория, имевшего по своему положению право прибегать к содействию светской власти. Явилась военная сила, и заговорщики бежали. Несколько монахов было захвачено, а Дамиан успел уйти.[974] Так не удалась эта затея, и раздор стал еще ожесточеннее.

В своих сношениях с Тиверием Мундар, знавший, как обстоит дело борьбы православных с монофизитами на Востоке, убедил императора издать указ о приостановке всяких преследований за религиозные разномыслия. Фанатические приверженцы господствующей церкви стали интриговать против Мундара при дворе за его вмешательство, но Тиверий был тверд в своем нежелании допускать религиозные преследования.[975] Мундар уехал в свое царство. Узнав о предприятиях Дамиана в Антиохии и о тех писаниях, которые он распространял в своей борьбе с Павлом, Мундар писал с своей стороны участникам совещания, состоявшегося в Константинополе, и старался поддержать среди них установившееся тогда примирительное настроение.[976]

Смерть Павла, постигшая его в Константинополе, где он скрывался в последние годы жизни, не внесла успокоения в среду монофизитов. Попытки примирения враждовавших между собою партий не приводили ни к какому соглашению, а только усиливали взаимное ожесточение и раздор. Скорбные свидетельства об этом сохранил в своих писаниях Иоанн Эфесский.[977]

Так шло и продолжалось разложение монофизитства на враждующие секты, и не было силы, способной остановить это движение.

Патриарх Евтихий в своих приемах борьбы не стоял выше своих современников и был вообще неудачлив. Он возобновил борьбу против прибавки к Трисвятому слов «распныйся за ны» и брал обязательство с епископов при посвящении, что они не будут терпеть ее в своих епархиях.[978] Введенный им новый текст антифонного пения на праздник Вознесения встретил резкий протест в местном клире и жалобы на патриарха императору, который вмешался в это дело и запретил патриарху вводить новшества.[979] Гораздо более важное значение имела другая неудача Евтихия. Человек уже преклонных лет, много размышлявший о смерти, он сочинил большой трактат на тему о том, что тела, которые воскреснут для вечной жизни, будут не те же самые, в каких живут люди, а другие, новые. Это учение вызвало большой соблазн в церковных кругах. В спор вмешался апокрисиарий папского престола Григорий, будущий папа. Его настойчивые возражения, равно как и осуждение патриарха в церковных кругах Византии, имели своим последствием то, что Тиверий признал заслуживающим сожжения сочинение патриарха. Долго спорившие между собою по этому вопросу Евтихий и Григорий оба заболели после рокового решения вопроса, и патриарх не встал с постели.[980] Он скончался 5 апреля 582 года. Преемником его был Иоанн по прозвищу Постник.

Император не надолго пережил патриарха. Хотя он не был стар годами, но тяжкие труды по направлению государственного корабля надломили его силы. Он впал в меланхолию и чувствовал приближение смерти. Сына у него не было, обе дочери были еще в юном возрасте. Вызвав весною 582 года с Востока Маврикия, он помолвил с ним свою старшую дочь, Константину, а младшую Харито — с Германом.[981] 5 августа, проживая в Евдоме, куда императоры обыкновенно уезжали на время сбора винограда, Тиверий объявил Маврикия своим кесарем. Вскоре состояние здоровья Тиверия резко ухудшилось вследствие случайного отравления. Чтобы обеспечить преемство власти, Тиверий провел венчание на царство Маврикия. Ввиду болезненного состояния императора, церемония произошла в упрощенной форме, не на трибунале, который был близко от дворца, где жил Тиверий, а во внутреннем дворе дворца. Туда явились патриарх, синклит, придворные войска. Императора вынесли на носилках, его сопровождала старшая дочь, невеста Маврикия. Тиверий уже не мог говорить от слабости, и речь от его имени была произнесена квестором Иоанном. Передавая царство преемнику, Тиберий устами Иоанна внушал ему, что скипетр и порфира являются символом не свободы и безнаказанности поведения, а рабства долгу. После речи Маврикий с обычными церемониями при кликах в его честь был облечен в царские одежды и патриарх возложил на него царский венец. На следующий день Тиверий скончался (14 августа). Прах его был торжественно перенесен в город и предан погребению в храме св. Апостолов.[982]

Современник этих событий, Григорий Турский, переживавший их в далекой Галлии, получал довольно точные сведения о том, что происходило в Константинополе, и, вероятно со слов тех знатных галлов, которые являлись послами от царя франков к византийскому двору, занес в свою «Историю франков» известие, что императрица София принимала участие в решении вопроса о преемнике Тиверия и будто бы сама указала на Маврикия, как человека достойного занять императорский трон.[983] О самом Тиверии Григорий говорит с теплым чувством уважения, свидетельствуя о его справедливости, доброте, милосердии, твердой и чистой вере. Эту характеристику воспроизвел позднее Павел Диакон в своей истории лангобардов, прибавив к ней и легенды о кладах, открывавшихся Тиверию, которые он расточал на нищих и убогих.[984]

Благородный характер Тиверия стяжал ему широкую популярность, которой он пользовался и в Египте, находившемся тогда в разобщении с империей под воздействием религиозного раскола. Летописец Иоанн Никиуский, недалекий по времени свидетель, относится к Тиверию с большой похвалой, защищает его от обвинений в приверженности к «несторианству», свидетельствует о чистоте его веры и видит кару за грехи мира в том, что его правление было столь непродолжительно.[985]

МАВРИКИЙ

СЕМЕЙНЫЕ ОТНОШЕНИЯ МАВРИКИЯ. БРАКОСОЧЕТАНИЕ, КОНСУЛАТ, РОЖДЕНИЕ НАСЛЕДНИКА. СЕМЕЙСТВО ИМПЕРАТОРА. СООРУЖЕНИЯ МАВРИКИЯ

Маврикий происходил из знатного рода каппадокийского города Арависса. Туземное население этой области составляли армяне, и к ним, по всей вероятности, принадлежал и род Маврикия. Но услужливые генеалоги прикрыли его неримское происхождение, и Евагрий записал в свою историю свидетельство, что его род в давнее время переселился в Арависс из Рима. В этом желании дать новому императору римское происхождение сказалась живучесть старых идей в сознании тогдашних поколений.

Первым делом нового императора был вызов в столицу отца, по имени Павла, матери, брата Петра и обеих сестер. Одна из них, Феоктиста, была уже вдова, другая, Гордия, состояла в замужестве с Филиппиком. Маврикий возвел своего отца в сан патриция и сделал его первым членом сената. Сан патриция получил и брат императора Петр, которому было передано все огромное состояние Марцелла, брата Юстина II, равное, по словам Иоанна Эфесского, целому царству; зять императора Филиппик занял пост комита экскувитов и получил дворец в квартале Зевгма. Вдовой сестре Маврикий отдал дворец, принадлежавший некогда Петру Варсиме, префекту претория при Юстиниане. Всех своих родственников он щедро оделял и предоставлял им разные видные посты. Весьма влиятельным лицом при новом дворе стал Домициан, епископ города Мелитены в Армении, приходившийся близким родственником императору. Маврикий сблизился с ним во время пребывания на Востоке и пользовался его советами по всем важным делам внешней политики.[986]

Щедрость к своим близким Маврикий простер на родной город Арависс. Он посылал туда мастеров и художников, богато украсил главный храм, снабдил его великолепными серебряными и золотыми церковными сосудами, устроил киворий с драгоценными шелковыми покрывалами, какие были до того только в храме св. Софии. Стены города были заново отстроены. В городе было воздвигнуто много новых зданий и в их числе странноприимный дом, облицованный мрамором, базилики и дворец. На следующий год после начала этих работ землетрясение превратило город в развалины. Император удвоил свои щедроты и довел задуманное предприятие до конца.[987]

Заботы Маврикия о своих людях и родном городе вызывали недоброжелательные толки, и это тем более, что государственная казна была в весьма трудном положении.[988] Огромные расходы на организацию и снаряжение армии для войны с персами поглощали государственные доходы, и Тиверий, щедрый по характеру и не имевший склонности накоплять сокровища, израсходовал за время своего правления и то, что было скоплено при Юстине. Испытывая затруднение в деньгах, Маврикий старался сократить расходы на армию, а также отменил многие торжества и празднества, привившиеся в прежнее время. Так как он в то же время проявлял щедрость в отношении к своим людям, то пошли насмешливые прозвища по его адресу скупца и брадобрея. Свидетельство об этом сохранил Иоанн Эфесский, остановившийся в своем повествовании о текущих событиях на первых годах правления Маврикия (585 год).

[957] Johan. Ephes. 1, 37, p. 35.

[958] Ib. 3, 31, p. 74; Theoph. 248, 13.

[959] Johan. Ephes. 2, 32—34, p. 74—76.

[960] Ib. 3, 18, p. 133.

[961] Ib. 3, 16, р. 111.

[962] Ib. 4, 37—38, р. 168.

[963] Ib. 3, 15, р. 110.

[964] Ib. 3, 13, р. 107—108; 3, 26, р. 120—121.

[965] Юстиниан, в эдикте 556 года (Novella XXXIV, с. 1), запрещая правителям провинций и префектам назначать заместителей, кроме экстренных случаев и военного времени, делал изъятие для Осроены и Месопотамии.

[966] Johan. Ephes. 3, 27—34, p. 121—131; Evagr. 5, 18; Mych. Syr. II 318 сл.

[967] Johan. Ephes. 5, 17, p. 208.

[968] Ib. 4, 45—46, p. 176—178.

[969] Gutschmid, Verzeichniss der Patr. v. Alexandrien (Kl. Schr. II 469; 438).

[970] Ib. 4, 21, р. 167; 4, 36, р. 167.

[971] Johan. Ephes. 4, 39, p. 169—170; о приезде Мундара в Константинополь записал в свою хронику Иоанн Бикларийский под десятым годом Юстина (Chr. min. II 214).

[972] Johan. Ephes. 4, 40, p. 170—171.

[973] Ib. 4, 33, p. 165.

[974] Ib. 4, 41, p. 171—172.

[975] Johan. Ephes. 4, 42, p, 174.

[976] Ib. 4, 43, p. 175.

[977] Ib. 4, 57—60, p. 190—191.

[978] Ib. 2, 52, p. 90; 3, 19, 114—115.

[979] Ib. 2, 40, p. 81.

[980] Ib. 2, 35—37, p. 76—78; 2, 51, p. 89; Gregorii Moralia 14, 72—74.

[981] Кто был этот Герман, неизвестно; но можно догадываться, что то был сын Германа, брата Юстиниана от его второго брака с внучкой Теодориха Метасвинтой, вдовой Витигеса.

[982] Хотя Феофан — 252, 3 — свидетельствует об объявлении двух лиц кесарями, но в действительности было, очевидно, не так, и кесарь был один. В собрании новелл византийских императоров есть один указ от 582 года: Zachariae, Jus gr.-roman. III. Nov. XIII, p. 30, в заголовке которого поставлено два имени — Тиверия и Маврикия. Первый носит титул Imperator Caesar, а второй обозначен так: Flavius Nob. Tiberius Mauritius felicissimus Caesar. — Написанное в сокращении слово nobilissimus известно из более позднего времени в смысле титула, который получали царские дети. Это древнейший, по-видимому, пример употребления этого термина. В Александрии также ничего не знали о втором кесаре — Chr. Pasch. 690. Иоанн Никиуский — 522—523 — сообщает, будто Тиверий хотел назначить кесарем Германа, но тот по скромности отказался.

[983] Greg. Tur. VI 30, p. 269.

[984] Paul. dial. Ill 11—12; 15.

[985] Chronique de Jean de Nikiou, p. 521—522.

[986] Домициан был двоюродным братом Маврикия по отцу — Chron. de Jean de Nikiou, p. 527. О семейных отношениях Маврикия и его щедротах к своим родственникам см. Johan. Ephes. 5, 18—19, p. 209—210.

[987] Johan. Ephes. 5, 22—23, p. 213—214.

[988] Ib. 5, 20, p. 211: «найдя дворец как бы выметенным метлою».