— Я никогда не писал пейзаж рассвета или заката.
— Почему? — спрашиваю я, тоже взглянув на закат.
После долгой паузы он говорит:
— Обещаешь, что не будешь смеяться?
Я слегка поворачиваюсь лицом к нему.
— Конечно.
— Я никогда не писал пейзаж рассвета или заката, потому что… я не уверен, что смогу запечатлеть их должным образом. В оба этих времени суток свет меняется так быстро, что это невероятно сложно. У меня есть страх, что я не сумею верно это передать, и это испортит для меня эту вещь, которую я люблю, которая столь прекрасна, что заставляет что-то внутри меня… — он кладёт руку на сердце и потирает. — Болеть.
Я смотрю на него, ошеломлённая и неожиданно тронутая.
Я задала Акселю вопрос о картинах, а получила ответ о нём. О том, как глубоко он чувствует, как он строг к себе.
— Думаю, я понимаю, — тихо говорю я.
Аксель косится в мою сторону, и наши взгляды встречаются.
— Да?
— Чем глубже ты любишь, тем больше риск разочарования, боли и потери. Чем больше ты заботишься, тем с большей болью ты можешь столкнуться. И всё же я надеюсь, что ты не позволишь этому останавливать тебя вечно, — говорю я ему. — Страху провала, страху не оправдать те ожидания, которые ты перед собой поставил и которые кажутся чертовски высокими. Потому что… ну, ты не думал, что глубина твоих чувств к этой теме — это та самая причина, по которой ты тот, кто лучше всего сможет написать это на холсте?
Его взгляд ускользает, возвращаясь к солнцу, от которого осталась лишь бронзовая полоска. Молчание длится так долго, что я начинаю беспокоиться, вдруг обидела его, зашла слишком далеко, говорила слишком долго. Я делаю вдох и задерживаю дыхание, и во мне нарастает ужас.
— Нет, — говорит он наконец. — Об этом я не думал.
Его ответ краткий, но я чувствую, что он просто погрузился в свои мысли, обдумывая то, что я сказала.
Я выдыхаю с облегчением.
— Думаю, если кто-то и может сделать это, написать нечто столь многогранно прекрасное, то это ты, Аксель.
— А если я сделаю это ужасно? — спрашивает он.
— Искусство субъективно. Ты ему судья, верно? Конечно, у тебя есть свои стандарты, но может, ты придёшь к пониманию, что их нужно скорректировать, или что они изначально были неоправданными. Может, ты сделаешь несколько неудачных попыток, прежде чем придёшь к тому, чем будешь гордиться, и что будет именно таким, как ты хотел, — я аккуратно протягиваю руку и убираю листик, который я бросила в его волосы. — Может, даже чем-то бОльшим.
И тогда я осознаю, насколько я близко, и что в какой момент я почти наклонилась над ним.
— Ты… — Аксель хрипло сглатывает. Его глаза темнеют, не отрываясь от моего рта.
— Я…?
Он резко садится.
— Ты не возражаешь, если мы пойдём обратно? Уже темнеет, и я не хочу, чтобы ты подвернула себе что-нибудь на обратном пути.
Моя челюсть возмущённо отвисает.
— Подвернула себе что-нибудь на обратном пути? Слушай, Беар Гриллс, не все мы заучили местность наизусть, — я пытаюсь пихнуть его, но он опять проворно уворачивается и вскакивает, позволив мне повалиться на траву. — Ты должен был повести себя галантно и поймать меня, — напоминаю я ему, распластавшись на земле.
Он качает головой.
— Ты всё никак не выучишь этот урок.
— Какой же?