Харрис едва заметно пошевелилась, сталкивая с себя одеяло. И только сейчас Лукас заметил у неё на руке царапину – наверное, что-то зацепила, когда упала. Сделать для девушки он мог немного, но исправить конкретно это – было вполне в его силах.
Эосфор снова взял аптечку и открыл её. Покопался, нашёл перекись водорода, бинт и пару пластырей – как раз кстати. Хлоя поморщилась, когда он попытался обработать царапину – и Лукаса это только порадовало. Да, ей было больно, но зато она чувствовала его прикосновения – значит, была жива, и не находилась в полной отключке. Уже хорошо.
Мысли о девушке вновь заняли его, когда Эосфор бережно опустил её руку, на которой теперь красовались два пластыря, прикрытые на первое время бинтом. Словно со стороны он увидел, как бережно опускает запястье девушки, как поглаживает её по волосам. Так же, как делала это она. Что с ним происходило? Было ли это обычной благодарностью, как она тогда сказала, или его чувства стали более реальными, искренними, бескорыстными? Ведь у Лукаса не возникло мысли обидеться на Харрис из-за того, что она скрыла от него правду о его состоянии – он почти сразу нашёл ей оправдание. Она заботилась о нём, она не хотела сделать ему больно – Эосфор узнал обо всём сам, и боль до сих пор не прошла, если быть честным.
Он запрещал себе сейчас думать о том, что именно сделала с ним его семья, потому что был нужен Хлое – но стоит обратиться мыслями к этим событиям, и боль возвращалась. Она медленно тлела в груди, готовая разъедать изнутри, прогрызать тонкую оболочку из крови и плоти. Лукас прекрасно понимал, что означает такое решение отца – обездвижить его, обезвредить, пока он не удостоверится, что сын не представляет опасности.
А они с Харрис тут пытаются бороться за его восстановление – зачем ему это делать? Слишком проблематично убивать? Ему нужна девушка, а не сам Лукас? Или он планировал после выборов отправить сына в другую психушку, где посадит главврачом новую жену, или кого-то из детей – а может, и саму Хлою? Ведь Годфри поступил почти иррационально, когда отправил его в подвал, к Аманде. Та могла перестараться, или он бы всё рассказал Хлое – отчего-то отец не боялся этого. Был так уверен в том, что девушка ему не поверит? Или в том, что сын вообще побоится рассказывать хоть что-то?
Или он пытался, напротив, заставить Лукаса вспомнить как можно больше, выбить из него правду, о сокрытии которой подозревал? Избавиться от доктора не было серьёзной проблемой.
Совесть отвесила ему щедрый пинок. Эосфор опустил веки, понимая, что снова вернулся к собственным проблемам, вместо проблем Харрис. Но неужели это был только эгоизм? Неужели, эгоизм вообще мог породить тот свет, что переполнял его, пока он осторожно промокал краем полотенца влажное лицо мечущейся на постели девушки? Может, конечно, это так и было: его постоянная позиция слабого, беспомощного, вдруг изменилась на одну ночь. Хлоя зависела от него, и он мог ей чем-то помочь – например, освежить, протерев чистое теперь лицо другим краем полотенца, смоченным в чистой воде. Это было приятно: хоть ненадолго стать тем, кем он должен, в принципе, быть – мужчиной, который способен позаботиться о женщине, попавшей в беду.
Или ему настолько было нечему радоваться в этой жизни, что Лукас решил порадоваться слабости этой девушки?
Харрис опять притихла, и Эосфор с трудом заставил себя оторваться от неё – убрать руки, оставить в покое, дать место, чтобы она могла перевернуться, если бы захотела. И он вдруг вспомнил – первая мысль, что приходила ему в голову, обычно была про доктора. Когда ему показалось, что брат хочет его утопить – он сразу же подумал, что может ожидать после этого Хлою. Когда Лукас услышал звук падения, а потом – шаги возле своей комнаты, он сразу же подумал о том, что брат с сестрой могут заглянуть к девушке и найти её в таком состоянии.
Страх приходил почти сразу, когда он осознавал опасность. И не только для себя: когда Эосфор понимал, что с ним хотят что-то сделать, он думал не об этом – нет, он сразу же думал о докторе. Неужели это ничего не стоит? Неужели он думал бы о ней в первую очередь, если бы все его помыслы были связаны только с тем, как бы выжить, как бы не потерять свою защитницу? Боялся бы он за неё, если бы его волновало лишь это?..
Внезапное осознание придавило Эосфора почти физически. Он больше не может заставлять Харрис оставаться рядом с ним – она была в опасности. Ей нужно было уйти, оставив его здесь: никакого другого пути Лукас больше не видел. Может, это был очередной порыв – но чем больше он думал об этом, тем логичнее казался этот выход. Хлоя должна была спастись, сбежав из этого дома, отказавшись от работы под любым благовидным предлогом – Эосфор даже подумал о Мойре, которая могла бы помочь ей сбежать из страны. Ему деньги уже были ни к чему, как потенциальному покойнику, а Доу, в благодарность за давнее спасение, может быть, вернёт свой моральный долг, когда поможет девушке, что была для него важна.
Если только Мойра осталась прежней, какой он её помнил – она ни за что не откажется помочь Харрис избавиться от влияния Годфри.
В память о нём.
Девушке было нужно бежать. Она ещё никак не могла прокомментировать сложившуюся ситуацию, находясь то ли во сне, то ли просто без сознания, но Лукасу и не нужно было никаких комментариев – было очевидно, что Хлоя испугается случившегося. Когда угроза была только на словах, или, например, когда вред причиняли кому-то другому, быть храбрым довольно просто. Она словно была неприкосновенна, её никто нигде не запирал, не мучил – а вот сейчас беда пришла именно к ней.
Это могло её оттолкнуть – чувство неуязвимости пропало, опасность была такой же реальной для неё, как и для её пациента. Доктор, в конце концов, просто женщина – удивительная, сильная, храбрая, но всё ещё женщина.
Эосфор глубоко вздохнул, понимая, что на эту ночь останется один на один со своими бесконечными тяжёлыми размышлениями. Он и без того слишком часто оставался с ними наедине – но вот сейчас спасения во сне найти было нельзя. По крайней мере, он должен был продержаться как можно дольше, чтобы, если что, помочь Хлое.
Так что уснул Лукас только глубокой ночью, держа за руку девушку, чтобы считывать её пульс – почти так же, как она сама провалилась в сон в их первый вечер дома.
Глава 7.2
Они словно говорят: я люблю тебя
Когда Харрис приоткрыла глаза, освещение явно изменилось. Ей показалось, она моргнула, и кто-то в этот момент выключил тусклую лампочку – сквозь шторы справа от неё пробивался мягкий свет серого раннего утра. С минуту она лежала, наблюдая за потолком, по которому время от времени проходили мягкие волны. Но вот зрение сфокусировалось, стало ясным – Хлоя распознала движение теней от шторы. Почувствовала лёгкий ветерок. Поёжилась.
Она хотела приподняться, сесть, чтобы закрыть окно, но отчего-то тело у неё было словно ватным, но при этом – тяжёлым, как чугун. Харрис поморгала – зрение вновь расплылось, когда она попыталась изменить свою позу. Девушка упрямо дёрнулась снова – и вдруг уловила рядом с собой движение. Кто-то сидел рядом с ней, и, что немаловажно – держал за руку. Прикосновение было совсем мягким, едва ощутимым – Хлоя мотнула головой, стараясь разогнать туман перед глазами, и из серой сливающейся пустоты вдруг вынырнуло лицо её пациента.
– Всё хорошо, – раздался тихий, успокаивающий шёпот. Харрис почему-то захотелось довериться этому голосу – после него сразу же появилось тепло, кто-то осторожно укрыл её. Судя по текстуре – не одеялом. Вернее, не только одеялом – вес тёплых вещей был непривычным, девушку сразу же снова потянуло в сон. Но что-то коснулось её лба, и она вновь заставила себя сфокусировать взгляд. Похоже, Лукас осторожно вытирал её лицо – Хлоя моргнула раз, другой, и поняла, что была вся мокрая от пота. Прикосновения перешли на шею, по коже скользило шершавое полотенце, оно приносило облегчение: тепло и холод боролись в её теле, по очереди уступая друг другу. Окно не закрыли, но сейчас свежий воздух, касаясь её лица, только освежал, помогая сосредоточиться. Получалось, правда, всё равно не очень.
Она хотела позвать Эосфора по имени, чтобы понять, мерещится ли ей его присутствие, или нет, но сил на это пока не было. Ветерок подул сильнее – кажется, кто-то открыл дверь. Звук шагов донёсся до Харрис запоздало, когда над ней нависла уже вторая тень – узнать человека девушка не смогла, было сложно заставить себя разлепить веки. Но ветер делал своё дело – дверь осталось незакрытой, получился сквозняк, и знакомое ощущение словно толкнуло Хлою изнутри. Она помнила этот момент, или почти такой же – совсем недавно, ветер точно так же обдувал её влажное лицо, у неё очень похоже кружилась голова, ей было плохо…
Осознание произошедшего навалилось на девушку вместе со всеми воспоминаниями. Туман перед глазами рассеялся, словно его и не было – осталась лишь усталость, но это было терпимо. Она открыла глаза, снова попыталась приподняться – на этот раз руки подчинились, и движение «запустилось», как надо. Голоса над ней утихли – Харрис подняла голову, медленно, и окинула взглядом помещение. Рядом с ней находились Джорджина и Лукас – он и правда был здесь, настоящий, и он действительно сжимал в руках влажное полотенце.
– Самаэль… – Хлоя ожидала, что пересохшее за ночь горло сейчас дёрнет болью, но этого не произошло. Джорджина сдвинула на её тумбочке что-то в сторону, Харрис проследила за действиями девочки и увидела полупустой стакан с водой. Смутно припомнила, как посреди ночи несколько раз просыпалась от того, что ей к губам кто-то подносил живительную жидкость. Судя по тому, что Джо только что вошла, рядом с ней всю ночь провёл именно Лукас.
– Я здесь, – он подался вперёд, наклоняясь над ней, снова сжал её руку. – Я здесь.
– Почему я… – Хлоя скользнула взглядом по шкафу, полу, чуть нахмурилась. – Почему я в кровати?.. Что… – девушка медленно качнула головой, заставляя себя повернуться на бок, поморщилась. Она точно помнила, как упала на пол – может, не запомнила сам момент удара, но краткий полёт ощутила отчётливо.
Секунда – её накрыло новой волной информации, воспоминаний о вчерашнем вечере. Она вспомнила свой страх за Эосфора, все эти мысли о том, что в следующий раз ей удастся открыть глаза только в том страшном подвале. Но всё было слишком спокойно: Джорджина приветливо и сочувственно ей улыбалась, Лукас сидел рядом, живой и здоровый, и вокруг не было больше ни души.
Эосфор взглянул на свою сестру, и та кивнула ему, отступая назад. Снова шаги, и дверь заботливо и плотно прикрыли с той стороны. Они остались наедине. Лукас отложил полотенце и толкнул колёса своего кресла, чтобы было удобнее взять с подноса чашку с чем-то горячим. Харрис, уловив запах молочной каши, снова чуть поморщилась и хотела было отстраниться, но Эосфор придвинулся ближе и покачал головой.
– Нужно поесть, – сказал он. – Вам было ночью плохо, сейчас нужны силы, чтобы… – Лукас не договорил, прикусил язык, но у Хлои и не было особого желания додумывать за него фразу. Её слегка мутило, но в животе заурчало – Эосфор был прав, ей нужна была еда. Вот только сесть, взять ложку, тарелку, начать двигать рукой – всё это казалось сейчас слишком тяжёлой работой, почти как в одиночку разгрузить целый вагон.
Хлоя хотела бы подняться, но она не могла справиться с собственными руками и ногами. Девушка глубоко вздохнула, жмурясь, желая собраться с силами и заставить себя хотя бы сесть, для начала, но тепло вдруг коснулось самых её губ – Харрис приоткрыла глаза и увидела у себя под носом ложку с кашей. Скользнула взглядом вверх, по этой ложке, по руке, плечу человека, который держал её – что ожидаемо, это был Лукас. Естественно, они ведь остались только вдвоём.