– Лучше опереться на плечо, – сказал он, находя ладонью собственную точку опоры на кровати. Девушка его послушала – приняла помощь, опираясь на его левое плечо, сама оттолкнулась от постели. Встала – и её снова повело, она почти испуганно уцепилась за подлокотник его кресла, соскользнула, и попала рукой на колено Лукаса. Падения удалось избежать, Хлоя всё-таки сохранила равновесие.
– Извини, – пробормотала она, отпуская его ногу. Эосфор быстро опустил голову, когда девушка попыталась заглянуть ему в лицо, чтобы поблагодарить за помощь. Секунду Харрис соображала – а потом до неё вдруг дошло. Лукас даже не вздрогнул, когда она крепко схватила его за колено. Он…
О, Боже.
Хлоя снова опустила руку на то же место. Эосфор смотрел куда-то в сторону, стараясь сделать лицо невыразительным, бесчувственным – но в его глазах она могла увидеть всё, что ей нужно было знать. Он не чувствовал ног – снова, совсем.
Харрис судорожно вздохнула, когда поняла, почему это было так. Всё просто: молоко и правда предназначалось не ей. Она выпила из кружки Лукаса – подписанной кружки Лукаса. Годфри послал младшего сына отнести им сладости, чтобы притупить горьковатый привкус напитка. Не мучай Хлою жажда – она ни за что не перепутала бы их стаканы. Это была простая психология: подписанные, именные вещи казались особенными, само собой разумелось, что они принадлежали конкретному человеку. Харрис даже не подумала о том, чтобы выпить его молоко, пока Эосфор не предложил это сам – а, может быть, если бы его кружка не была подписана, эта идея у неё бы возникла. Её, можно сказать, защитили. И не только её – это было сделано ещё и для того, чтобы Рику не пришлось совать отравленный стакан в руки брату.
В этом полубессознательном состоянии она смогла понять, что её отравили. Сумела додуматься, чем именно. И лишь до логичного вывода не добралась – для чего это было сделано. А сделано это было для того, чтобы кто-то мог спокойно ввести Лукасу очередную дозу препарата, что парализовал его ниже пояса.
И, если всё снотворное досталось ей…
– Самаэль… – Хлоя крепко сжала руки Эосфора, почти заставляя его смотреть на себя. Он подчинился – посмотрел ей в глаза, и Харрис поняла, что была права. Лукас всё теперь знал. Он чувствовал этот укол, он выдержал его ради неё, и после этого ещё отправился в эту комнату, чтобы помочь. И не спрашивал, почему она не сказала ему правду раньше – видимо, всё понял сам. Не обиделся – понял. – Самаэль, Боже мой… – Харрис бросила взгляд на его ноги, не прикрытые пледом, такие уязвимые сейчас – словно ради неё Эосфор содрал с раны бинты. Услышала его вздох, хриплый, затруднённый – ему было больно. Он затолкал эту боль подальше, пока понимал, что был нужен ей, но теперь, когда она вновь стала лидером в их дуэте, словно получил разрешение пережить всю эту личную трагедию.
Хлоя не нашла слов, чтобы хоть как-то поддержать его. Эту боль нельзя было облегчить никакими словами – даже если бы Годфри сам лично вошёл бы сюда, пал ниц и молил бы сына о прощении, обещая отправиться в тюрьму до конца своей жизни. Это была открытая рана в душе, и она вряд ли когда-нибудь затянется окончательно. Вряд ли Лукас сможет открыться с ней людям, если выберется отсюда.
Нет, когда выберется отсюда. Нельзя хоронить его даже в своих мыслях – это покончило бы со всеми её надеждами спастись вместе с ним.
Кстати, по поводу надежд…
Харрис осторожно обняла своего подопечного. Тот впервые не ответил тем же – лишь опустил голову ей на плечо, едва дыша, видимо, чтобы сдержать чувства. Им обоим нужно было личное пространство – Хлоя понимала, что сейчас не сможет сказать ничего, чтобы помочь ему. Эосфору было нужно перегореть в своём страдании, пережить его пик в одиночестве – когда он будет готов заговорить, он заговорит. Обязательно. Она в это верила.
Девушка выждала с полминуты, пока у неё вновь не закружилась голова, и только потом медленно отстранилась от Лукаса. Он опустил чуть приподнятые руки, всем своим видом показывая, что отпускает её, подчиняется, снова позволяет вести. Она не могла сдаться сейчас – но, честно говоря, Харрис была на грани. Девушка и сама вряд ли бы справилась с тяжёлой беседой – что же, им нужно было отдохнуть друг от друга.
Хлоя нащупала в кармане домашних штанов свой телефон, который всегда старалась держать при себе. Вздохнула с облегчением, когда поняла, что он был именно там, где она обычно его оставляла – именно тот карман, именно так перевёрнут. Если даже её кто-то и видел, кроме Лукаса и Джорджины, до её мобильника этому человеку добраться не удалось.
– Я отойду в ванную, – едва сохраняя спокойствие в голосе, сказала Харрис, – и потом принесу тебе поесть. Или спустимся вниз, – не дожидаясь ответа, она быстро направилась к двери. Может быть, Эосфор кивнул ей – Хлоя не заметила. Сейчас ей просто было нужно уйти от него подальше.
И ото всех, кто ещё был в этом доме, тоже.
Когда за ней закрылась дверь ванной комнаты, Харрис прислонилась к ней спиной и немедленно закрыла рот руками. С трудом сдержала громкий всхлип. Вчера она подумала о своём ритуале плача – и не успела устроить себе разрядку. Всё, что на неё навалилось, теперь было придавлено сверху ещё и событиями прошлого вечера. Хлое казалось, у неё на груди что-то тяжёлое, что она никак не может спихнуть. Девушка даже провела руками по телу, стараясь оттолкнуть эту тяжесть, найти её физическую причину – и не нашла. Ничего не было. Это был огромный комок чувств, внутри, который она не распутывала, если подумать, со своего первого и последнего выходного дня.
Харрис понимала, что произошло. Она верила в то, что говорила, когда попыталась объяснить Лукасу, что это была только случайность – но ему от этого не стало легче. И ей, честно говоря, тоже. То, что Хлоя служила в горячей точке, на самом деле, не делало её неуязвимой или бесстрашной – но ей было нужно, чтобы Эосфор так думал. Она и сама хотела так думать – этот опыт был её аргументом в спорах с самой собой. Это доказывало, что она сильнее, чем ей кажется – хотя, если подумать, весь этот «опыт» можно было свести почти к нулю. В конце концов, Харрис не участвовала в перестрелках, не отвоёвывала целые здания: можно было подумать, что её служба – лишь одно красивое слово. За всё это время девушка лично столкнулась с настоящей опасностью лишь пару раз – даже того террориста, что пырнул ножом Джека, она одолела лишь потому, что подошла к нему со спины. А что было бы, вступи Хлоя с ним в настоящий бой? Нет, стрелять, конечно, её научили – но не для этого она отправилась на службу. Не в этом заключались её ежедневные обязанности.
Харрис выдохнула, сделала шаг, покачиваясь, и оперлась на раковину. Нет, не ей сомневаться в своих силах. Не ей думать о бесполезности своей работы. Она должна помнить – эти мысли не её собственные, это лишь отголоски брошенных кем-то когда-то фраз. Людям свойственно в себе сомневаться, и часто они пытаются жестоко обличить сами себя при помощи тех слов, что использовали против них другие – но очень важно помнить, что правду о себе обычно знают не только они сами – но и те, кто однажды видел их с лучшей стороны. О Хлое много чего говорили за всю её жизнь – и она всегда стремилась доказать себе и другим, что она лучше, чем о ней думают.
Харрис привыкла запоминать свои победы: получение диплома, службу, спасённые жизни. Пусть она никого не вытаскивала из-под обстрела, но зато – много раз отбирала у людей таблетки и лезвия. Горе ломало их, а она – чинила. Было бы странно, если бы Хлоя пыталась сделать то, к чему её не готовили, чтобы что-то доказать, вместо того, чтобы заниматься своим делом, в котором она была хороша.
Харрис отложила телефон и, закрыв глаза, включила воду. Подставила дрожащие ладони под струю, потом окунула лицо – ещё раз и ещё, не замечая, бегут ли по щекам слёзы, или нет. Её всё ещё потряхивало. Веры в собственную полезность было мало – это никак не помогало справиться со страхом. Обычным человеческим страхом – таким же, какой она испытала, когда тихо шагала позади захватчика, сжимая в руке только скальпель. Вот сейчас, сегодня ночью, всё могло кончиться без видимой на то причины. В любой момент Годфри мог узнать о них всё: если бы она плохо прикрыла дверь, или если бы Джорджина, например, вдруг решила бы всё рассказать отцу. Их с Лукасом могли отравить в любой момент, это было несложно – но Хлоя старалась не думать об этом, справляясь с мелкими проблемами, пытаясь отвлечься, или просто отказываясь размышлять о будущем.
Но подумать о нём уже стоило – и Эосфор был, скорее всего, прав, когда пытался заставить её обсудить с ним это. Вариантов исхода, правда, по его мнению, было не так уж много: на себе он явно поставил крест – надгробный, а её просил сбежать, скрыться из поля зрения его отца. И ей бы с ним поспорить – но из союзников в этом доме у Харрис было трое детей: сообразительная, но бесправная девочка, её младшая сестрёнка, и простодушный парень, который без задней мысли мог рассказать родственникам больше, чем стоило. Может быть, так Ноа и оказался у неё в комнате – потому что было очевидно, что он искал. Коробка с подарком для Лукаса была вскрыта.
Хлоя ещё с минуту стояла над раковиной, просто слушая журчание воды. Веки было сложно разлепить из-за влаги, что соединяла ресницы, но девушка и не хотела открывать глаза – ей отчего-то была противна эта ванная комната, как и всё в этом доме. Увидеть знакомую плитку на стенах, полотенца, зеркало – это было бы для неё сейчас слишком. Ей нужен был момент тишины, чтобы собраться с силами, справиться со страхом, толкнуть саму себя вперёд – пусть у Харрис пока и не было особого плана действий.
План… ох, точно. Хлоя вдруг поняла, почему Джорджина вчера заглянула к ней после того, как она отправила Ребекку спать – ведь у них оставался последний день для того, чтобы закончить плакат. Завтра у Эосфора будет день рождения, и, что не менее важно – завтра же будет и Рождество, когда их всех загоняют с утра до позднего вечера. Они уже не успевали подготовить цветную ленту, которую хотела повесить Ребекка, и едва ли имели время для того, чтобы завершить хотя бы начатый рисунок.
Харрис глубоко вздохнула. Легче ей, честно говоря, не стало – начало мутить, и было непонятно, из-за лёгкого отравления или из-за тревоги. Она вдруг поняла, каким наивным было её желание устроить Лукасу тайный праздник – и как ей повезло, на самом деле, что этот план не обернулся ещё более страшными последствиями. Ведь кто-то же сделал её подопечному новый укол – кто-то из тех ужасно милых людей, с которыми она разговаривала каждый день. Хлоя доверилась Джорджине после первого, в общем-то, душевного разговора – и отмела все сомнения, когда решила сделать это. Потом втянула в это ещё двоих детей, которых сама только что громко назвала своими союзниками. Стоит припомнить, что один из этих «союзников» как раз и принёс им, по незнанию, стакан со снотворным. А что он мог сделать осознанно? Как далеко бы зашёл, если бы получил точно сформулированный приказ от отца?
Но отступать было уже поздно. Сказать Ребекке, что она решила отказаться от украшений, а подарок вообще хочет спрятать подальше и вручить при всех, вроде бы как на Рождество – что это, если не предательство? Девочка очень скучала по своему брату – Джорджина шепнула Харрис по секрету, что Ребекка заинтересовалась музыкой как раз с подачи брата, и после его исчезновения – из принципа не бросила. Девочка могла подарить Эосфору какую-то радость, и она уцепилась за эту возможность. Джорджина тоже – ей, наверное, больше нравилось просто проводить время с Хлоей, которая не относилась к ней, как к человеку второго сорта. Рика тоже пришлось частично посвятить в план – и парень сразу же заявил, что хочет присутствовать, когда Харрис соберётся вручать Лукасу подарок. Не зря он сам за ним ездил – и это было справедливо. Но, оказывается, гораздо опаснее, чем она раньше думала.
Отказаться от плана было просто нечестно по отношению ко всем – и даже к себе самой. Нельзя потратить столько времени на подготовку и бросить всё уже на финишной прямой. Эосфору всё ещё нужен свет в жизни – особенно после того, что с ним произошло минувшим вечером. Детям всё ещё нужно доказательство того, что чудо всегда может произойти, что его возможно создать самим, несмотря на условия, в которых они жили. В этом же заключалась суть подарка Хлои – плевать, что его открыли. Если содержимое коробки на месте, всё остаётся в силе. Нужно только придумать, как обезопасить себя вечером, когда они отправятся поздравлять Лукаса.
Всего лишь придумать, как вчетвером сдержать за дверью целый отряд шпионов и почти инквизиционных палачей. Подумаешь, проблема.
Харрис нервно усмехнулась, чувствуя, как напряжение медленно ослабевает. Она выключила воду, нащупала рядом полотенце, почти яростно растёрла им лицо – кровь приливала к коже, это бодрило. Девушка только отняла влажную ткань и посмотрела на себя в зеркало, собираясь взять себя в руки и быстро выйти, когда вдруг раздался знакомый звук – короткий сигнал, уведомляющий о новом сообщении. Точно – она ведь взяла с собой телефон. Хлоя помнила свой первый порыв – запереться тут и написать друзьям, спросить у них напрямую, что они задумали и как ей отсюда поскорее выбраться. То в ней говорил страх, и когда девушка смогла заглушить его, заставить себя слушать только голос разума, мысли о том, чтобы связаться с Джеком или Эммой на минуту отступили.
Что же, кто-то наверху определённо заботился о ней: если бы Харрис оставила мобильник здесь, в ванной, кто его знает, чем бы всё это кончилось.