– Послушайте, миссис Гарднер. Я тоже вырос без матери. Но без неё меня никогда бы не было. Если ваш ребёнок к этому ещё не пришёл, я надеюсь, он обязательно когда-нибудь это поймёт, – Рэйчел невольно улыбнулась, когда встретилась с ним взглядом. – Сколько ему лет? – мягко спросил Эосфор.
– Почти тридцать.
– И вы… не искали его? Не хотели бы с ним поговорить? – женщина уже сделала вдох, чтобы ответить – чтобы сказать что-нибудь красивое, например, что она говорит с ним прямо сейчас, но что-то мешало ей это сделать. Что-то сдавливало горло и зажимало ледяной рукой рот.
И она поняла – это был страх. Страх того, что такой добрый и понимающий Лукас сейчас навсегда ожесточится к ней, если поймёт, что она сделала: обменяла его на себя, и забыла о нём на долгие годы.
Но и солгать Рэйчел отчего-то тоже не могла. Её сын не любил ложь. Он чувствовал, когда ему лгут.
– Я… – она закусила губу, качая головой. Эосфор немного изменился в лице – стал серьёзнее.
– Извините, если я лезу не в своё дело. Вам, должно быть, неприятно вспоминать об этом, если уж у вас всё ещё не состоялась встреча.
– Не то чтобы… – глубокий вздох. – Просто я чувствовала себя… оторванной. Я боялась его принимать. Боюсь и сейчас.
– Это нормально. Просто однажды вы почувствуете, что вам это нужно, и тогда страх уже не будет иметь значения. Встреча с ним будет гораздо важнее, – он тоже помолчал, задумался. – Ведь это ваш ребёнок. Вы дали ему жизнь.
– Да… наверное. Пускай и из-за корысти.
– Что?
– Это было… что-то типа суррогатного материнства, – Лукас приподнял брови, явно задавая вопрос – почему она вообще тогда чувствует вину? Суррогатное материнство было довольно распространённым явлением, нормальным – так что Рэйчел пояснила, обвиняя себя:
– Можно сказать, я продала его. Я продала своего единственного сына, чтобы… чтобы оплатить себе обучение. Чтобы быть сейчас той, кто я есть, – Эосфор отпустил её руку и дотронулся до плеча:
– Вы дали друг другу путёвки в жизнь, – и от его ободряющей улыбки стало так мучительно больно, что женщина зажмурилась. Она мучила его, рассказывая ему его же историю. Если он так долго хранил её кольцо, ему пришлось пройти через все этапы смирения с фактом отсутствия матери в его жизни. Он заставлял себя говорить добрые, правильные вещи – но это не означало, что Лукас этим не переболел. Не означало, что он не страдал из-за неё.
– Да, – Эосфор вздрогнул, услышав её сорвавшийся шёпот. – Но это… несправедливо. Неправильно, – похоже, было сделано достаточно маленьких шагов – её понесло, слова лились так просто, искренне: – Это… это было худшим, что я сделала в своей жизни. И виноваты не мои родители, которые забыли поздравить свою дочь с Рождеством, после того, как продали её за долги. Виновата я, ведь это я в Сочельник написала отказ от ребёнка, прежде чем вообще родить его, я… – она зажмурилась на мгновение – но сдерживать эмоции было уже поздно.
Рука Лукаса на её плече дрогнула. Рэйчел устало открыла глаза – где-то впереди тихо загудел лифт, спускаясь, видимо, вниз.
Женщина перевела взгляд на сына. Он чуть хмурился, глядя на неё, приоткрытые губы едва заметно дрожали.
– Вы… – Эосфор вновь прищурился, хмурясь ещё больше. – Вы пришли поговорить со мной именно об этом, верно? – он немного нервно облизнул губы. Гарднер кивнула. Правда давалась так легко, когда она в третий раз за сутки пересказывала эту историю. – Почему? – и Рэйчел чувствовала, что Лукас всё понял.
У неё ещё был шанс сбежать. Сказать, что ей хотелось поговорить с тем, кто сможет её понять. С тем, кого, может быть, тоже однажды бросили под Рождество.
Но было ли это честно по отношению к нему? Нет. И он больше не заслуживал этой нечестности.
Гарднер потянулась к верхним пуговицам на своём платье и расстегнула их.
И отогнула воротник платья – ровно в ту же секунду, когда вернувшийся на этаж лифт сообщил о своём прибытии коротким звонком.
Раздались шаги. Рэйчел было не важно, кто пришёл – она смотрела на своего сына, желая поймать, может быть, последние секунды, когда он ещё не ненавидит её.
Шаги остановились возле спальни.
– Пожалуйста, – на голос сил не хватило – шёпотом попросила Рэйчел, – пожалуйста, скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь, и я уйду.
Лукас молчал несколько секунд. Потом приподнял уголки губ. В тёмных глазах что-то изменилось, блеснуло.
Эосфор покачал головой и тихо сказал:
– Нет, – сглотнул, моргнул – и ресницы у него отчего-то увлажнились. – Нет, не уйдёшь, – и он протянул ей и вторую руку, как мог, пытаясь обнять.
Рэйчел беззвучно всхлипнула, подаваясь вперёд, чтобы ответить на эти объятия.
– Точно, – еле слышно вслух пробормотала Хлоя Харрис, медленно отступая назад из спальни. Она вспомнила конец своей практики – и то, как в больнице устроили небольшой, тихий праздник для студентов.