Упражнения: читать начало книги онлайн

Они остановились, и Алиса его поцеловала:

– Ты можешь хоть иногда не думать о сексе?

– Я все очень хорошо помню. Перед моим девятым днем рождения я выпал из…

– Genug![72]

Но в аккуратном доме Эберхардтов их ждал теплый прием. Не успели они поставить чемоданы, как их пальцы уже сжимали узкие бокалы с немецким игристым. Теперь Роланд знал куда больше о журнале «Хорайзон» Сирила Коннолли и час проговорил с Джейн о литературной жизни сороковых годов. Чтобы подготовиться к общению с ней, он прочитал Элизабет Боуэн, Дентона Уэлча и Кита Дугласа[73]. Но когда он сказал, как ему понравились ее дневники, которые он прошлым летом перечитал дважды, она не выразила ни малейшего желания поговорить о них. Так что в основном компанию ему составлял Генрих, от которого он старался не отставать, поглощая пиво вперемешку со стопками шнапса. Женщины тем временем, явно желая, чтобы никто не слышал их бесед, уходили на недолгие прогулки вокруг загородных домов и возвращались раздраженные и молчаливые. Даже после третьей стопки шнапса отца Алисы было не так-то легко раскрутить на откровенную беседу о «Белой розе». Хотя две недели назад он наговорил на телекамеру полуторачасовое импровизированное интервью. В стране был спрос на искупительные исповеди «хороших» немцев об их жизни в годы войны. Все спешили успеть побеседовать с ними, пока все были еще живы.

Генрих говорил медленно, чтобы гость мог его понять.

– Я в смущении, Роланд. Я же был на периферии движения. Я примкнул довольно поздно. Нет-нет. Хуже того. Мне стыдно. Понимаешь, были ведь другие. Герои на заводах. Где выпускали оружие, грузовики, танки. Они совершали акты саботажа. Они делали снаряды, которые не взрывались, подшипники, которые трескались, болты, которые никуда не годились. Такие вот мелочи. Мелочи, за которые людей могли пытать и расстрелять. Были тысячи героев, десятки тысяч. Мы даже не знаем их имен. Они нигде не фигурируют. Их нет в истории. Я пытался рассказать это телевизионщикам, но нет, они меня не слушали. Им хотелось услышать только про «Белую розу».

Привычки и убеждения Генриха были чужды Роланду, но он проникся симпатией к старику, который всегда надевал галстук и сидел с прямой спиной, даже утопая в мягком кресле. Он был активным членом Христианско-демократического союза, регулярно посещал местную церковь, где участвовал в богослужениях, и посвятил свою жизнь охране законов, влиявших на жизнь местных фермеров. Он был убежденным сторонником Рональда Рейгана и полагал, что Германия нуждается в таком политическом лидере, как Маргарет Тэтчер. Вместе с тем он считал, что рок-н-ролл благотворно воздействует на то, что он велеречиво называл всеобщим проектом счастья. Он ничего не имел против мужчин с длинными волосами или хиппи, покуда они не вредят окружающим, и считал, что гомосексуалистов, мужчин и женщин, следует оставить в покое и дать им жить той жизнью, какую они себе выбрали.

У него доброе сердце, думал Роланд. И когда Генрих заговорил о национальном искуплении путем создания истории антинацистского саботажа, его будущий зять не стал делиться своим мнением – что ничего, ни десятки движений «Белая роза», ни миллион саботажников, ни триллион дефектных болтов не могли бы искупить ни поставленные на промышленный поток зверства Третьего рейха, ни десятки миллионов граждан, знавших обо всем, но предпочитавших «не смотреть в ту сторону». Роланд считал, что единственный искупительный проект – это знать, что и почему тогда произошло. А на это могло уйти сто лет. Но он ничего не сказал. Он даже не хотел этого говорить. Он находился в гостях у Генриха, уютно напиваясь у камина три вечера подряд, в то время как его будущая жена на холоде вела неведомую ему битву с матерью.

А сейчас, на берегу реки, Алиса сказала:

– Я все больше думаю о газонокосилке твоего отца.

Этим она вовсе не хотела сменить тему. Ее мать, его отец, ее отец, его мама. В свои тридцать с лишним разве не должны ли они быть выше всего этого? Наоборот. Достигнув возраста зрелости, они теперь могли по-новому взглянуть на жизнь.

– Чисто подсознательно, – продолжала она, – он рассказал эту историю, выставившую его в дурном свете, потому что ему хотелось получить твое прощение.

Они остановились. Он положил ей руки на плечи и заглянул в ее глаза – они казались чернее ночи на фоне яркого пейзажа.

– У тебя щедрая душа. Я смотрю на это иначе. В первые десять лет моей жизни, в Сингапуре, в Англии между его командировками, потом в Триполи, я сменил десятки школ и столько же домов в разных странах, со стандартной обстановкой армейского образца – от диванов и занавесок до столовых приборов и ковровых дорожек. Потом была школа-пансион, которая не стала мне родным домом. Я рано забросил учебу и стал мотаться по жизни, меняя десятки профессий. Я перекати-поле. В нашей семье ни у кого не было ни убеждений, ни принципов, ни сколько-нибудь ценных идей. Потому что их не было у моего отца. Военные учения и действующие приказы, воинские уставы вместо моральных заповедей. Так я это вижу сегодня. И поскольку мама его боялась, у нее их тоже не было – или она делала вид, что их не было. Моя сестра Сьюзен терпеть его не может, она ненавидит отчима. Как и мой брат Генри. Они никогда об этом не говорят и никогда этого не показывают. Наверное, меня сформировала вся эта гнетущая атмосфера в доме.

Они сошли с тропы, уступив дорогу женщине с целой сворой собак на поводках. Потом прошли по снегу к рощице, но рощица оказалась обнесена оградой, и они не смогли найти прохода внутрь между деревьями. Тогда они вернулись к тропе.

– Нам нужно прощать наших отцов, иначе мы сойдем с ума, – заметила Алиса. – Но главное, нам надо помнить, что они сделали. – Говоря это, она остановилась. – Мы зашли не слишком далеко. В здешних деревнях жило немало еврейских семей, а теперь не осталось ни одной. Их призраки бродят по улицам. Мы живем среди них и делаем вид, что их не существует. Все готовы лучше подумать о покупке нового телевизора.

На обратном пути до дома Эберхардтов они прошли пешком четыре километра. Ощутив прилив щемящей любви и доверия, Роланд начал рассказывать ей о том, о чем, как он думал, никому бы никогда не рассказал. Они шагали по снегу, их ноги занемели от холода, а он описывал ей свои встречи с Мириам Корнелл. Как безумно он был ею увлечен, просто одержим, и что она заполнила, как ему тогда казалось, всю его жизнь. Он чуть ли не целый час описывал их роман, если это можно было назвать романом, и школу, и ее коттедж, и две реки. И как странно это все закончилось. И как он никогда не задумывался о том, что ее поведение было порочным, недостойным. Даже потом, спустя много лет. Ему не с чем было сравнить ее поведение, потому он и не мог оценить его по шкале нравственности. Не было надежного инструмента. Когда он завершил свой рассказ, они некоторое время шли молча.

Они остановились перед низенькой деревянной калиткой в сад Эберхардтов.

– Постарайся не ссориться с ней сегодня, – произнес Роланд. – Какая разница, что она думает. Ты же в любом случае сама принимаешь решения.

Алиса взяла его за руку:

– Очень просто прощать чужих родителей.

Ему было приятно прикосновение ее теплой ладони без перчатки. Широкая лужайка под снегом казалась гладкой и безукоризненно ровной, подернутой желто-оранжевым сиянием в предзакатном свете дня. Они стали целоваться и ласкать друг друга, и их совсем не тянуло в дом. Им жутко хотелось заняться любовью, но это было нелегко в гостевой комнате. Через несколько минут она с изумлением произнесла:

– Тебе было четырнадцать лет… а ты все еще хочешь. И еще, и еще.

Он ждал.

– Эта учительница музыки… – Алиса помолчала, прежде чем вынести свой вердикт: – Из-за нее у тебя переклинило мозги.

И именно потому, что у нее это прозвучало совсем не смешно и даже жутковато, они оба стали хохотать и, сойдя с тропинки через сад, зашагали по свежему нетронутому снегу. Они все никак не могли сдержать хохота, когда вошли в прихожую и стали сбивать снег с ботинок, а потом вошли в теплый ароматный коридор с полированными стенами.

Спустя пару месяцев, вскоре после того как они поженились, Роланд и Алиса сделали завершающий шаг к своему публичному статусу, купив старенький двухэтажный домик эдвардианской постройки[74] в старом квартале Клэпхема, который подыскала им Дафна. За год до того они с Питером купили себе дом в том же районе. И вскоре после их переезда туда Алиса сообщила Роланду потрясающую новость. Но причин удивляться не было. Они сосчитали недели в обратном порядке. За время их пятидневного пребывания в Либенау они занимались любовью только один раз. В доме и вокруг дома всегда было тихо, их кровать скрипела под ними при каждом движении, раскатистый кашель Генриха отчетливо слышался за смежной стеной со всеми звуковыми нюансами, – и это было уж слишком, даже для Роланда. Так что, несомненно, это случилось в ночь после их прогулки вдоль реки. И в сентябре того же 1985 года в больнице Св. Фомы в Лондоне Алиса родила Лоуренса Генриха Бейнса.

6

Детектив-инспектор Браун с трудом подыскивал слова извинения. По видимости, полицейский заехал вернуть Роланду вещи: открытки Алисы, фотоснимки его записной книжки и негативы, ее свитер. Но спустя три года после множества телефонных звонков, гневных писем и бессмысленных угроз подать в суд Браун пришел к нему ни с чем. Все эти улики оставались в полицейском участке, в металлической корзине, как это представлял себе Роланд, где-то в кладовой вроде хранилища потерянных вещей. Полицейский, у которого не было ровным счетом ничего, пытался выложить неуклюжие объяснения, жонглируя уклончивыми аргументами. Он изо всех сил старался подстроиться, подумал Роланд, под стереотип туповатого служаки.

[72] Хватит! (нем.)

[73] Элизабет Боуэн (1899–1973) – англо-ирландская писательница; Дентон Уэлч (1915–1948) – английский писатель и художник; Кит Дуглас (1920–1944) – английский поэт.

[74] Эдвардианская эпоха – время правления короля Эдуарда VII (1901–1910).