Пылающий партизан медленно бежит по глубокому снегу.
«Туши его!» гаркнул Гусь.
Зеки бросились к раковине.
Воды не было! Воду же на ночь отключают…
От опущенного шарахнулись, никто не хотел законтачиться.
Удушающая вонь заволокла бетонный бокс.
Кто-то из зеков залез на верхние нары, поближе к окну, но дым поднимался именно кверху, густой пеленой собираясь под потолком, и лающий кашель Менялы и Кухаря тут же ссыпался с «решки» на продол.
Шмоня плясал и кружился, охлопывал себя руками, сыпал искрами и разгонял дымовал, особенно вонючий из-за горения донельзя загрязненной одежды.
Загорелось белье на веревках, затлели одеяла на нижних нарах, занялась газета на столе, черными пятнами взялась статья о «Крымском душегубе».
Дымная хата празднично озарилась костерками возгораний.
Качан заколотил ногой по «тормозам».
«Пожар! Пожар! Гори-и-и-и-им!»
Зеки истерично завопили в щели кормушки.
«Воду открой!» «Старшой! Воду дай, воду!» «Воды-ы-ы-ы! Открывай нах! Пожар!»
Прошло минут десять, пока стук достиг слуха дремлющего надзирателя.
Он сонно побрел на шум.
Шумели в конце коридора, в хате 5-4-7.
Ну, сейчас пройдусь «демократизатором» по ребрам, подумал Новиков, вынимая из-за пояса резиновую дубинку.
В открытую кормушку хлынул дым вперемешку с кашлем и воплями.
Чтобы открыть тюремную камеру, надо воспользоваться тремя ключами и сдвинуть два громоздких засова. Для клиентов душегубки это время показалось вечностью.
Наконец дверь открылась. В клубах дыма вырвалась в коридор свора блевотно кашляющих зеков.
– Пожар! – пушечным жерлом пасти проревел голый, татуированный с головы до ног зечара. – Пожаа-а-а-А-А-А-а-р, начальник! Кха-кха… Воду, воду включай!
– Что горит? Кто поджег? Стоять! Всем к стене!
– Огнетушитель давай! Там чухан горит!
– Красного петуха пустили!
– Твою мать…
– Ох…
– Кха-кха-кха…
– Тревога!
– Горим!