Сказал так и сам понял, что не соврал.
Вздохнула Мальва, но спорить-перечить не взялась.
— Вот что: коли придет нужда, произнеси трижды заветные слова: Мальва, Мальва, Мальва! И тотчас явлюсь на подмогу.
— Будь по твоему, Мальва. Счастливой дороги тебе.
Поклонился Сумарок, и Мальва поклон вернула. Взошла на камень, укрытый, как столешником, богато расшитой парчой.
На колени опустилась, простерла руки, изогнулась мостком… И — моргнул Сумарок — расщепилась, точно кто картинки игральные веером раскрыл, и все — одной масти, одного ряда. Закачалось перед Сумароком существо о множестве хребтов, многоглавое, многорукое, многоглазое…
И впрямь — мальва, подумалось Сумароку.
Заломило виски, затошнило.
А Мальва расплелась по парче, повторяя узоры, и вспыхнул та парча, ровно костер из молоний палючих, выбросила вверх стрелу, а после взвилась косматым клубом…
Видел Сумарок раньше, как падают звезды, но никогда прежде не наблюдал, как — взлетают.
***
Сумарок только открыл рот, чтобы сказать — Сивый подступил, и, слова не говоря, влепил кулаком в нос.
По совести, мог кнут кулаком человеку голову пробить, что ледок весенний, но чарушу пожалел. Тот только отшагнул, руками взмахнул, на пол сел. Из носа хлынуло, пачкая рубашку, во рту медно-солоно сделалось.
Кнут же его одной рукой за ворот вздернул, вбил в стену, зарычал, оголяя железные зубы.
— Как смел ты меня обмануть, чаруша! Ты обещал! Мне!
— Прости, — едва выдохнул Сумарок.
— Ты обещал!
От крика кнута потемнело в комнате, точно свет лег, как трава под косой.
Сумарок зажмурился, отвернул голову, ожидая, что наново ударит.
И, по чести, готов был тот удар принять: его была провинка, его обман.
Однако не случилось.
Открыл глаз. Сивый так же держал его, отведя руку в замахе, но на лице его застыло то ужасное выражение человеческой уязвимой растерянности, которое Сумарока всегда с толку, с мысли сбивало…
Отпустил. Отступил, проговорил горько.
— Как же мне тебе верить, Сумарок? Или я обещаний да слов твоих не стою?
У Сумарока аж кишки как на палку накрутило — лучше бы ударил, лучше бы еще в кровь разбил.
— Прости… Не мог я мимо беды пройти. На то я и чаруша.
— И ты прости. На то я кнут.
Сумарок прянул, схватил за руку, одного желая — удержать, растолковать, объясниться добром.
Показать, как было.
Как молонья в макушку ударила, ослепило на миг, кувыркнула мир.