Как ахала, вздрагивала земля, когда секло ее падающее стеклянное железо, как разымалась и выкипала вода глубокая, проваливалось дно, пуская под себя, далеко, в ключи-корни…
Ключ.
Как вмиг, паклей, сгорали леса, едва задевала их крылом клубом грянувшая красная птица. Как полыхал воздух и истлевали в черный костяной прах бегущие прочь звери.
И как вдруг — все закончилось, и осталось — огонь, лакированная черным крышка неба, долгий стон земляной, гул нутряной…
Он видел, видел.
Он был там — на падающем, гибнущем этом Змие. Он был там.
И он был здесь — видел со стороны.
Зажмурился, не вынеся бросившегося в лицо жара, закричал, когда понял, что сам — горит…
Глазурь, говорил ему он в белом кафтане тонкого сукна, смотри, Глазурь случится, если она решит, что это — лучший вариант. Ты увидишь. Ты первый увидишь. Из мокрого угла, из мокрого угла придет.
Глазурь.
Суперпозиция.
Он был мертв.
Он был жив.
— …если не место, то хотя бы — люди.
Сумарок медленно рот вытер. На ладони красное с черным мешалось, будто гарь выкашлял.
Гарь.
— Слушаешь ли?
— Да… Да.
Тронул лицо свое, волосы. Помстилось на миг, что оба глаза — зрячи, что волосы — короче, что одежа на нем — другая.
Что сам он — другой.
Лес рыбий меж тем сменился камнями да травой низкой, плотной вязки. Сумарок вгляделся — и виски сжало, поплыло все. Будто не трава то была, а рябь по экрану.
С усилием выдохнул, растер лицо.
Прижался лбом к браслету. Прохладный, гладкий, словно камень, из воды перекатной взятый — унимал он жар, утишал боль.
— Сумарок?...
Мальва стояла подле, едва касалась тонкими пальцами. Лицо ее тоже подрагивало, распадалось. Рот вытянулся в спицу, кошачьим зраком, а глаза весь лик усеяли, как одуванчики поле.
Зажмурился, взглянул наново — вроде отпустило.
— Как долго нам еще идти?
— Я чувствую — близко. Камни начались. Здесь, совсем рядом.
— Хорошо.
Сумарок велел себе собраться. Тяжела ноша оказалась, но коли взялся — так тяни до последнего, не жалуйся.