Сказал упалым голосом:
— Значит, правду Амуланга говорила… Про то, что крови на нем много лежит. Нешто правду людей безвинных мертвил?
Варда пальцы в замок сцепил.
— Сапоги у него человеческой кожи, Сумарок. Или думал, он жальники обирал?
Не ответил Сумарок, голову опустил. Тишина водворилась.
Наконец, горько проговорил Варда:
— Оба вы правы и оба ошибаетесь. Обоим вам нелегко. И оба вы мне дороги. Ни одного терять не хочу.
Уже в дверях окликнул кнута Сумарок.
— Погоди. Знаешь ли, кто такая душа-девица?
Варда обернулся.
— Про то тебе не по чину, не по уряду даже спрашивать. Я бы и хотел если, не мог бы сказать. Прости, Сумарок. Нас не ищи, сами найдем…
***
В последний раз Варда в таком сокрушении духа застал Сивого, когда тот от Яры ушел. Так же бросался из стороны в стороны, так же смотрел… Долго отчаяния избыть не мог, в себя — веселого да злого — долго не мог вернуться.
Останавливать силой не стал, себе дороже. Знал братов крутой норов.
Сел на край обрыва, ноги свесил. Внизу река шла. Парило от воды и луга; река в туман рядилась, и был тот туман розовым да барвинковым разобран, как венок полевой.
Справился Варда дружелюбно.
— Чего ты сивкаешь, чего мечешься, ровно жук избяной? Парня в смятение вверг, что ему теперь думать?
Сивый остановился, ударил каблуком.
— Я бы сам знать хотел!
— Да что случилось, скажи толком. Там разберемся.
Сивый со вздохом рядом опустился. Все хмурился, растирал запястье.
Не злился, отметил для себя Варда. В ярости он Сивого помнил, и сейчас тот скорее потерянным глядел.
— Как если бы я Сумароком обернулся на короткое время. Его глазами смотрел, его сердцем чуял… Как если бы я стал человек. Комплекс его чувств, его опыт… Это было… Ужасно.
Сивый переглотнул, потянул себя за волосы, застонал, голову закинув.
— И прекрасно, прекрасно, прекрасно! Ближе невозможно! Но что это, Варда?! Как такое могло?! Меня всего перетряхнуло, перебрало! Мы же кнуты, мы над скотом хлебным стоим, мы им пастухи, а тут я в толк взять не могу, что творится! Что со мной творится?! Что с нами делается?!
Варда покачал ногой, задел каблуком камешек — полетел тот, в туман сиреневый, мальвовый.
Помолчал.
— Каково оно, — сказал наконец.
— Что? Я не понимаю.
— Я тоже, Сивый. Я — тоже.