— Проведу, чтобы больше никого не уводила, не губила, да сама цела осталась, домой вернулась.
— Справишься ли, чаруша? Нешто не страшно, нешто не убоишься? Кто до тебя брался, все сгибли.
— Страшно, — ответил Сумарок честно. — Но как мне, сведомому, сидеть в стороне, если беду по силам отвести?
— Добро, — молвила Мальва.
Протянула руку и Сумарок, помедлив, взял ее ладонь.
***
Ах, странно было в Ночь Соловьиную. Будто наяву Сумарок грезил.
Ни теней, ни ветра, только соловьи невидимые песней захлебывались — славно коленца выпевали, дудочкой заливались, а то колокольчиками клыкали, бубенчиками пленкали… Поневоле заслушаешься.
Шли Сумарок с Мальвой близко друг к другу, а шагов девичьих, дыхания легкого Сумарок не разбирал.
Думал так: разве можно мертвую поранить? Разве болит у нее? Разве плачут убитые?
Мыслями к кнутам перекинулся. Слез их не видел, то правда, но кровь кнутову на своих руках видел, на языке чуял. Ох, не к добру ему кнутов обводить. Обещал ведь под крышей быть… В глаза обманул, так выходит.
— Я здесь не впервые иду, так ты, чаруша, за мной держись, не обессудь, — попросила Мальва.
Дальше лес начинался. Помстилось Сумароку, что другой то лес, не явный… Ровно во сне места знакомые видеть: узнать узнаешь, а дичинку чуешь.
Лес стоял, густой и прозрачный. Шевелился мерно, взбухал да обратно спадал, будто сердце живое, спящее. Мальва вступила под сень его зыбкую, точно нырнула. И Сумарок также последовал.
Тропинка утоптанная под ногами вилась, соловьи запулькали… Вздрогнул Сумарок, приметив, что не одни по дорожке идут — и впереди путники, и сзади. Вгляделся, ахнул мысленно. То они же шли-пробирались! Волос в волос! Будто зерцальных ловушек понаставили…
Тряхнул головой, припомнив толкование Варды о суперпозиции.
Мальва шагала смело, быстро, не отвлекалась. Сумарок же вовсю смотрел. Вот — открылась по левую руку поляна в белом смородиновом самоцветье, зыбко вздрагивала, точно через стекло запотелое, дождевое, виделась… Вот — деревья слились-скатались в одно месиво густое, темное, недоброе, и что внутри деется, не разобрать… А вот — дорогу зверь перескочил, будто бы кошка горбатая, рогатая… Швыркнул, не разобрать.
Еще приметил Сумарок, что ветви лесные наряду с листьями стеклышками цветными разобраны. Кто понавесил, для какой такой надобности тихим звоном убрал?
А шагать легко было, словно небо светлое, зольное, к себе за макушку тянуло.
Голову закружило, перехватило дыхание. Остановился Сумарок, невольно за спутницу свою ухватился. Казалось — вот-вот воспарит, будто тропка его сама подкидывает, в пятки толкает.
Мальва тоже встала, повернулась.
— Тут всегда качает, — сказала понятливо. — Отпустит. Передохнем малость.
— Как же так вышло, что ты тут одна оказалась?
Мальва вздохнула, волосы оправила.
— По глупости своей беду терплю. Отбилась от стаи, думала, одним глазком гляну. Не знала, не ведала, что тут Ночь Соловьиная стоит, в нее и упала. И вот, по сю пору не выберусь из короба этого…
— Шредингера? — пошутил Сумарок.
Мальва же уставилась, распахнув прозрачные глаза.
— Откуда знаешь? — молвила изумленно.
— Друг выучил, — отвечал Сумарок.
Мальва вдруг вытянулась вся, слушая. Охнула беззвучно.