— Да кто ж энто пугало знает…
Шорхнуло по стене.
Обернулись: на глазах их древесные узоры-разговоры потекли, перемешиваясь, собираясь воедино, потянулись с хрустом, со щелканьем прочь от стены…
Светец испуганно затрепыхался-забился и издох, а следом за ним — погасли в доме все огни.
Милий и Шпынь завопили, вцепившись друг в друга.
На второй этаж с первого две лесенки вели, сразу на галерейку выводили. Туда парни и взлетели, себя не помня.
Как не навернулись впотьмах, одна Коза знает.
Счастье, что Луну подняли, светом в окошки брызгало: не совсем мгла.
Навстречу им уже чаруша с Царой бежали-поспешали.
— Что развизжались, как свиньи колотые? — зло закричала дева. — Чего, ну?!
— Там, — выдохнул Милий, — там, оно, вылезло…
Чаруша же спрашивать не стал.
В руках у него какой-то чудной огонек был, будто в округлом берестяном туеске с ладошку: сам сидел, сам глядел. Далеко тот огонек бил, и ярко. Чаруша им по лестницам поводил, по стенам, на лестницу прошел.
Нахмурился.
Повернулся к парням. Шпынь все Милия пытался прикрыть от неведомой опасности, к стене жал, а Милий, напротив, от стены той отпехивался что кот, купанию-полосканию злой противник.
— Оно в застенке живет! — выдохнул, справившись с прыгающими губами. — Из дыры вылазит!
Цара тут вовсе из терпения вышла:
— В какой еще, мать перемать, дыре?! Я щас вам обоим так повылазию, так ласкану, неделю сидеть не сможете!
У Шпыня же дух занялся, язык заморозило — за спиной у чаруши, веником-веретеном, медленно встало это…это…
Тот, зачуяв, круто обернулся, вскидывая огонек и — Шпынь глазам не поверил — железо! Махнул, отбрасывая пакость от себя: сущ застонал, точно ветки в пучке переломило, и в падении чарушу зацепил.
Рыжий не удержался, навернулся, прямо через перильца.
Цара забранилась, Милий тонко, как девчонка, вскрикнул.
— Убился?! Убился?! — спрашивал, зажав лицо ладонями.
Кости править животным он умел бестрепетно, а на людскую кровь без слез глядеть не мог.
Шпынь перегнулся через оградку.
— Не, ишь, ловко как чебурыхнулся, что твой кот! Матюкается, ворохается. Живехонек, не рюмься.
Ругался чаруша занозисто, Шпыню особо глянулись каустика-езуистика и стержни погружные-нефритовые. Придержал в уме, чтобы было чем козырнуть, коли выйдет случай.
Чаруша, за спину держась, бродил своим огоньком по срубу.
— В стену ушло, — сказал подоспевшей Царе. — Твоя правда, Милий. В стене живет.