* * *
Заболоченные колеи по берегу. Кочки, рытвины, оголенные корневища... По ним
пробирались люди, а машины все чаще безнадежно застревали в трясине бездорожья и
в конечном счете превращались в чадящие, смрадные костры.
И наш черед настал. Недолго возились со своей полуторкой, выслушивая со
стороны упреки за задержку. В конце концов Семен Финьковский безнадежно махнул
рукой: «Наверно, пора в пешеходы записываться!» Я кивнул, и Семен, заложив в
карабин патрон с зажигательной пулей, выстрелил в мотор. Он вспыхнул.
Забрав оружие и боеприпасы, вскинув за плечи немудрящие пожитки, мы влились
в общий людской поток.
Толпами и в одиночку по обочинам разбитой дороги шагали рядовые бойцы и
командиры в больших и малых званиях. Слева от нас за завесой голых ветвей серой
стеной отвесно поднимался берег. Там, наверху, непрестанно громыхали пушки,
трещали пулеметы. Это наши заслоны сдерживали врага. Справа, за Удаем, желтели
заросли камыша и было слышно, как за ними ревут моторы, раздается чужая гортанная
речь.
Вместе с ранними, напитанными сыростью сумерками сгущалось над нами что-то
грозное, неотвратимое. Я невольно вздрогнул, когда Козлихин легко толкнул меня в
бок: «Взгляни налево, комбат. Это ж генерал Кирпонос, командующий фронтом!»
Повернувшись, увидел, как по тропинке между деревьями шла группа командиров
в шинелях с ярко-красной окантовкой на воротниках и хлястиках. Впереди, опираясь на
суковатую палку, сильно прихрамывая, шагал высокий генерал.
Козлихин громко нашептывал: «Я в тот день дежурил в столовой, когда он
приезжал в полк. Заходил, беседовал [130] с нами. Тогда командующий выглядел,
конечно, не так...»
Я торопливо осмотрел своих товарищей, жестами призывая подтянуться хоть
немного, привести себя в порядок. Но генерал Кирпонос шел, не обращая на нас
внимания, погрузившись в глубокое раздумье.
То, что наши группы и отряды разрозненно и медленно двигались по узкому
перешейку, вовсе не означало, что они утратили свою сущность как боевой воинский